Category: театр

Category was added automatically. Read all entries about "театр".

Дерек Уолкот 18

Дерек Уолкот 17 - щёлкайте по этой строчке

19.

Что за ядовитая сила ткань алтаря разъедает?
Эту ткань, это пространство, разделившее дыры,
она, как пену морского кружева, прорывает.
Это переворачивают шелестящие страницы псалтыри,
и слышится пенье крыльев, бесчисленных, живых!
А если наши души нематерьяльны, но крылаты, с чем сравнить их можно?
Разве что со стайкой перепёлок, взлетающих из травы,
или с неуловимостью мелких скумбрий, соскользнувших с кораллов мозга,
или с подводной тенью, пробегающей над песком?
Яркий день. Утро рябит. Буруны. Белые паруса.
Распахнуты крылья альбатроса.
Чайка скользнула над островком.
Один и тот же звук слышен на всех островах в те же самые полчаса:
беззвучный гимн, волна смерти со дна,
и то и другое не одинаково ли прекрасно поёт?
Спи, Клара Роза, у всего этого одна основа, почва одна,
и нет на свете морей тяжелей, чем переполненное сердце моё.
Земля к земле, светлая Роза, сморщенные лепестки век сомкни,
росы на травах, листья блестят, высыхает печаль на бетонных плитах.
Тебя уносят туда, где всё будет продолжаться за днями дни,
где повторится и синева моря, и огнь цветов, и ангельский воздух, разлитый
как бесконечный громкий смех алого рта твоего.
Теперь он тоже часть беспредельности, часть Всего.


20.

Бамбук выстроился в полной готовности – армия со знамёнами;
горы темнеют, становится страшно за цветы,
геральдическая цапля ходит под дикими бананами.
И в доме, и на улице одно и то же обнаруживаешь ты:
пушечный дым облаков; тростники на речной отмели
гнутся под ветром, который всё равномерней, сильней;
кидающееся море – как дальние театральные аплодисменты,
ветер хлещет по высокому сахарному тростнику, умножая рябь у камней.
Дальние замирающие аплодисменты, тёмный силуэт Санта Круза,
часовня в спектакле, все на свете занавесы театраль-
ные, падающие облаками над яркой травой;
дар, который тебе служит,
шагает широко, словно океан, чтобы исследовать эту печаль,
шагает, как затерявшееся облако, пересекая, как Ганг долину Карони,
булыжные мостовые и ручейки, и ты готов всякий раз
идти сквозь кусты по этим выбеленным тропкам,
исчезающим в дождевом звоне;
всё это очень весомо в индиговый послеполуденный час.
Ботва бататов оплетает, спрятать пытаясь от солнца и ветра
обломки колеса сахарной мельницы у замшелой стены…
Что-то есть тут несвязное, неясное, как если бы после этого
шага истории
все существительные, означающие вещи, стали вдруг неточны.

ЭТО ВАМ НЕ ТЕАТР...

(фотографироваться ни шекспир ни "смуглая" леди не захотели. Поэтому МБЛА сегодня занята другими делами.)

Весь мир – театр, а люди в нём – актёры…
В. Шекспир

Нет, Шекспир не бывал в Вероне -
Предрассветную альбу он слушал
В белых ивах на узком Эйвоне,
В птичьем свисте сплетённых верхушек...
И пускай перед входом в "Глобус"
Ждут толпой кареты и кони –
Он то знал – балаганная глупость:
Лишь на сцене бывал он в Вероне.

А на сцене полно железа!
Подсказал, не иначе, призрак,
Чтобы всех актёров зарезать
И прикончить датского принца.
Королевские пьянки жутки,
В чёрных скалах пенится море...
Вот опять балаганные шутки:
Не бывал он и в Эльсиноре!

И на Кипре он не был тоже.
Кто же, спутав орла и решку,
О придушенной дочке дожа
Напридумал ему в насмешку;
Всё наврав от слова до слова,
Не в угоду ль его лицедеям,
Взял – и Ричарда Никакого
Описал отменным злодеем?

Кто ж виной тут? Кто знает! То ли
Сэр Фальстаф , лишённый обеда,
То ли две-три роли без соли,
То ли хроники Холлиншеда?
Но ведь есть же терпенью мера!
И не хочет он быть в ответе
За тупой полуслух-полуверу,
Что и вовсе не жил на свете…

Нет, уж тут хватили мы лишку:
Эту Смуглую Леди Сонетов
Не сыграть актёру-мальчишке,
Не придумать её поэту!
Лондон, всё выводит на площадь,
Но его трагедию спрятал
За коптящие пляски плошек
В размалёванный тёмный театр...

Что ж, – опять балаганная глупость?
Тут не сцена вам на балконе!
Ведь недаром у входа в «Глобус»
Ждут толпой кареты и кони!
Этот «Глобус» – как глобус…
Точней – весь мир:
За кулисами вечные споры
О ролях,
Задник с небом протёрт до дыр,
А статисты лезут в актёры…

И среди калибанов
себя чувствуя лишним,
(Иссякает терпенью мера!)
На чужом островке, никогда не бывшем,
Переломит свой жезл Просперо...

(из римского цикла) (фотографии mbla)



ОСТИЯ АНТИКА

Кирпичная кладка под солнцем рыжа.
Сорняк прорастает сквозь швы,
И, тонкие плоские плинфы лежат,
Запёкшись, как раны травы.
Трава бесконечна. Бездумна. Свежа…

Пчелиный пронзителен звон…
Торчит в стороне от коринфских колонн
Какая-то из безголовых юнон,
За ней деревенский забор,
Твердит всей своей деревянностью он
О том, что история – вздор:
Лопух пред юноной так зелен и свеж,
Стрижи суетятся над ней,
А в мраморных складках широких одежд –
Убежища мелких теней.

Так медленно тает смола на стволе.
У пиний зонты тяжелы.
Никчёмные шишки на белом столе –
Хранительницы тишины:
Тут кружки пивные давно не стучат,
Но вырос упрямый ячмень!
Под узкими арками из кирпича
Плутает зелёная тень.

Ступени театра, спускаясь с высот,
Спешат на неслышимый крик...
Комической маски распахнутый рот,
Трагической маски парик…

Они на столпах.
И ни слов нет, ни тел.
Остатки порталов торчат,
Но серого мрамора слой облетел,
С облупленного кирпича…

За сценой вдали, наподобие ос,
Жужжат поезда…Поезда?
Нет – шёпот!
И мраморной маски вопрос:
Зачем ты забрался сюда?
Зачем?
Так давно всё тут стало другим,
И травы опять наступают на Рим:
Поход одуванчиков – неумолим,


Крапива свежа и темна…
И море
отходит, когда перед ним –
Зелёных вандалов волна!

Ступени театра проели ветра
Над ними закат – как вино,
Площадка орхестры, как время, стара.
Там сцена?
Нет – в чём-то зелёном дыра,
Падение солнечных пятен на мра-
мор греческой маски - немая игра
теней… Шепот листьев… И всё – театра-
льно..

Май 2005 г.