Category: путешествия

Category was added automatically. Read all entries about "путешествия".

(no subject)

Дерек Уолкот умер 17-го марта.

***
I cannot remember the name of that seacoast city,
but it trembled with summer crowds, flags, and the fair
with the terraces full and very French, determinedly witty,
as perhaps all Europe sat out in the open air
that was speckled and sun-stroked like Monet that summer
with its grey wide beach, ah yes! it is near Dinard,
a town with hyphens, I believe in Normandy
or Brittany, and the tide went far out and the barred
sand was immense. I was inhabiting a postcard.
The breeze was cold, but I did a good watercolour,
and it stands there on the wall. And though it is dated,
time races across its surface but nothing changes
its motion, the tidal flats not clouded, the tiny
figures in the distance, the man walking his dog. Any
stroke and tint have eluded time. Still, it estranges.
Now, so many deaths, nothing short of a massacre
from the wild scythe blindly flailing friends, flowers, and grass,
as the seaside city of graves expands its acre
and the only art left is the preparation of grace.
So, for my Hic Jacet, my own epitaph, "Here lies
D.W. This place is good to die in." It really was.


***
Названье этого городка никак не вспомнить…
; яркий, шумный,
он дрожал от ярмарки, флагов, лета – людей было столько,
что яблоку негде упасть – очень французский, нарочито остроумный,
казалось, что вся Европа сидит тут на пляже, или за столиками;
воздух в пятнах, в бликах солнца, как на картинах Монэ,
широченные пляжи; ах, да – это где-то возле Динара,
город с названьем, в котором ещё дефис – в Нормандии, кажется мне,
или в Бретани?  Отлив обнажал огромность
                            песка, откатывался тяжко и яро
Я жил в открытке. Дул холодный ветер, но
я сделал хорошую акварельку,
вот она у меня на стене.  И хоть было это давно,
время пробегает, ничего не меняя, по её поверхности мелкой,
отмели приливом не покрылись, и крошечные
фигурки вдали – человек прогуливает собаку. И так спокойны
краски, их время не тронуло. Но оно отчуждает.
Столько смертей – настоящая бойня!
Эта безумная коса слепо косит друзей, и цветы, и лето,
могильный городок у моря занимает всё больше места,
и единственное оставшееся искусство – это
приготовление к молитве.
Так вот для моего Hic Jacit эпитафия: «Здесь
лежит Д. У. И место это вполне подходит, чтобы умереть».
Да, так и есть.


фото mbla

 photo 100_8456sevres.jpg

*    *   *

Опять над островом Ситэ шпиль топят серые туманы,
Кружат в декабрьской пустоте, к нам с моря залетев, бакланы,
Тут, где на шумных берегах и этажам, и скверам  тесно,
И в обстановке бытовой парадность птичья неуместна,
А в сером небе ничего ни слух, ни взгляд не различает –
Что неуместней чёрных птиц средь барж, домов, да белых чаек ?

Но ведь приходится  реке вновь чувствовать себя широкой,
Как в дни, когда на островке весь город помещался сбоку
От лагеря, где так – в  квадрат – четыре славных легиона
Стоят в шатрах за рядом ряд, крестообразно разделённо,
Тут, где две улицы сошлись, шест  по уставу отмечает
Центр лагеря, над коим  ввысь под облака баклан взлетает.

Не геральдический  орёл – баклан – готическая птица –
Тут над  имперским алтарём, над римским лагерем  гнездится,
До готики лет за пятьсот украсив безымянный остров,
Готический баклан плывёт над тесным строем ёлок острых.

Когда-то возведут Собор, и с моря множество бакланов,
Не разгоняя сны дождей, на фоне стройных аркбутанов
В толпе невзрачных зимних дней  начнёт без устали кружиться...

И город выглядит  важней  под сенью острокрылой птицы,
Когда, напоминая нам, каким при Цезаре был остров,
Взлетает чёрный корморан  над тесным строем шпилей острых.

        15 января 2013


 photo IMG_4886izm.jpg

фото mbla и mrka

В ЗЕРКАЛАХ

Photobucket

1. Шенонсо
Этот замок на длинном мосту,
Эта архитектурная блажь
Не отбрасывает в пустоту
Берегов травянистый мираж.

Колыханье прибрежных трав
Незаметно в себя впусти –
И разбега реки не прервав,
Взглядом в прошлое сможешь войти.

Ведь пейзаж фильтруют года:
Вдруг покажут пустую тропу:
Отраженье в реке иногда
Отфильтровывает толпу.

В отражении – никого,
Хоть по берегам и полно.
Отраженье реальней того,
Что бывает отражено!

Сквозь излом капризный, речной
Ты увидишь дворец иной...

Эту повесть ушедших лет
Разглядишь – только б на берег сесть...
Впрочем, если её и нет,
Иногда чего нет – то есть.

Collapse )

Ярослав Сейферт (1901 -1986)

25 лет назад в Праге скончался  Ярослав Сейферт чешский поэт, лауреат  Нобелевской премии по литературе

       

ПАМЯТНИК ЧУМЕ

        1.

На четыре стороны света глядят

четыре демобилизованных полководца

небесного воинства,

но все четыре стороны света

затянуты тучами, и на каждой

висит амбарный замок.

 

А солнечный свет раскачивает

тень старинного памятника

от часа цепей

до часа плясок,

от часа розы

до часа змеи,

от часа улыбки

до часа злобы,

от часа надежды

до НИКОГДА...

 

И только шаг остаётся

от минут безнадежности

до турникета смерти.

Движутся наши жизни,

как пальцы по злому рашпилю,

днями, годами, веками...

Случается нам иногда

проплакать и год напролёт.

 

И вот слоняюсь вокруг обелиска,

где часто когда-то ждал свиданья,

Слушая, как журчит вода,

которая выливалась из пастей химер,

которые выливались из Апокалипсиса...

А тогда

я видел, как тени набрасывала вода

на твоё лицо.

 

Было это в час розы...

 

2

 

Пожалуйста, влезь на фонтан, сынок!

прочти мне

всё, что начертано там,

на каменных этих страницах.

 

Первое - от Матвея:

"Кто властен из нас

Увеличить срок жизни своей

Хоть на локоть?"

 

А второе? Это - от Марка:

"Свечу горящую принеся,

Кто поставит её под горшок,

А не в подсвечник?"

 

А вот - от Луки:

"Глаза - это светильники тела,

но туда, где тел не сочтёшь,

слетаются тучи коршунов"...

 

И последнее - от Иоанна,

Любимого ученика.

Книга его - за семью замками!

Открой, малыш!

Открой,

Если даже зубами придется работать!

 

3

 

Я был крещён в Чумной часовне

Святого Роха на краю Ольшана.

 

Когда чума разгуливала в Праге,

Там штабелями складывали трупы.

Вот так и громоздили, как дрова.

Тела истлели, и смешались кости

С землей и пылью, известью и глиной...

 

Я долго там бродил... Но никогда

от радостей мимолетящей жизни

Не отрекусь!

Мне хорошо везде, где дышат люди,

куда б меня не занесло - повсюду

хватаю запахи:

неповторимые запахи

женских волос.

 

На ступеньках ольшанских трактиров

слушаю вечерами

голоса тех могильщиков...

До чего же их песни вульгарны!

Но и песни давно не звучат,

И могильщики сами себя схоронили...

 

А когда настала весна,

взял я лютню и взял перо,

И пошёл туда, где цвела сакура

у южной стены часовни.

 

Одурманен запахом цветов,

я вспомнил девушек,

которые снимают

подвязки с поясами,

так небрежно

бросая их на спинку стула...

Но -

до этого ещё мне оставалось

лет пять пути, не меньше...

 

Collapse )

Ещё - памяти Жоры Бена.


 

Отрывки из книги мемуаров
«СНОВА КАЗАНОВА»

.... Блестящий знаток английского языка, он дебютировал в переводе раньше всех нас, участвовал в однотомнике Лонгфелло, потом ещё в двух десятках сборников, Байроном занялся тоже охотно. Был в то время великий мастер на забавные капустники – магнитофонные спектакли, которые сочинял и исполнял со своей тогдашней женой Светой, подготавливая эти капустники к каждому более или менее массовому сборищу, к дням рождения, Новому году и проч. и проч. Иногда и я помогал ему.
Эмигрировал он один, почти одновременно со мной (с разницей в десять дней), пожил в Израиле, покрутился в Америке, проехав её из конца в конец, потом  работал в Мюнхене на радио «Свобода» и наконец переехал в Англию, поскольку английский стал для него издавна вторым родным языком. Перешел работать на Би Би Си, где и доработал до пенсии.
Бен, уже живя на западе, перевёл и опубликовал несколько знаменитых, запрещённых в СССР английских и американских романов (антиутопию О. Хаксли «Блестящий новый мир», исторический роман Г. Фаста «Мои прославленные братья Маккавеи»,  (В 2007 году вышло - уже в России - второе издание) «Помощник» Б. Маламуда,  «Тьма в полдень» Кестлера, наконец две книги Германа Вука).  Стихи он тоже продолжает переводить. Сейчас вот недавно выпустил книжку Суинберна, к которому всю жизнь возвращается... Все годы нашей эмиграции мы видимся нередко, когда-то в Мюнхене, а теперь – в Париже и в Лондоне.
Первая книга его избранных переводов, «Изменчивость»,  изданная в Израиле, содержала почти все его переводы, которые по тем или иным причинам в СССР напечатать было невозможно. Потом вышла книга «Последнее песнопенье», уже в наше время, поэтому в Питере. Там же издана и главная работа его и, наверное, главная удача – перевод шекспировского "Ричарда Третьего".
Название первой книги переводов Г. Бена, по-моему очень точно отражает характер тех переводчиков, которых не заносит ни в рабское копирование оригинала, ни в поэтическую отсебятину. Они идут по лезвию бритвы, между Сциллой и Харибдой, каждый раз меняясь, как бы входя в роль, данную им автором. Это переводчики-актёры. Таков, мне кажется, Г. Бен. В пределах избранного круга переводимых авторов он каждый раз перевоплощается, играя новую роль.
 Вместо «точности» – верность. И автору и себе.
Последняя его книга – Перевод поэмы Д.Байрона «Вальс» и других стихов аеглийского классика.
.............................................................................................................................................

В Лондон едем теперь всего три часа, из них минут сорок под Ламаншем по туннелю. С  вокзала Ватерлоо – ещё полчаса на метро.
 
…К станции метро встретить нас подкатывает на ярко красной, слегка пижонистой машинке Жора Бен.
…А помнишь, Жора, как ты с Таней четверть века тому назад притащился ко мне в Медон из Мюнхена на жучке-фольксвагене, каком-то «полуавтомате», у которого, пока ты доехал эти 800 км, две скорости из четырех уже не работали? Или даже в начале поездки отказали? Мы с тобой  на нём  всё-таки в Сюренн (это всего километров за семь от нашего дома) к Ефиму Григорьевичу ещё съездили. А назавтра вы бросили у меня это чудо техники и уехали в Мюнхен на поезде!
…Четверть века вроде прошло, но я не знаю, заметили мы это, или не совсем?
 

.

О творчестве Г.Бена подробнее – в моей книге статей «Русская поэзия за 30 лет» ( 1956 – 1986) Оранж, Конн. США 1986. Глава «Изменчивость».

Киплинг. Затерянный Легион

Это стихотворение один раз переводилось (в1921 году), но по-моему перевод был плохой. Вот я и сделал новый

ЗАТЕРЯННЫЙ ЛЕГИОН

Разделённый на тысячи взводов
(Ни значков, ни знамён над ним,)
Ни в каких он не числится списках,
Но прокладывает путь другим!
Отцы нас благословляли,
Баловали как могли, –
Мы ж –на клубы и мессы плевали,
Нам хотелось – за край земли!
(Да, ребята)
Хоть пропасть – но найти край земли!
И вот –

Те портят жизни работорговцам,
Те плавают среди островов,
Одни – подались на поиски нефти,
Другие куда-то спасать рабов,
Иные бредут с котелком и свэгом
В седых австралийских степях,
Иные к Радже нанялись в Сараваке ,
А кто – в Гималайских горах…

Кто рыбку удит на Занзибаре,
Кто с тиграми делит обед,
Кто чай пьёт с добрым Масаем,
А кого и на свете нет…
Мы ныряли в заливы за жемчугом,
Голодали на нищем пайке
Но с найденного самородка
Платили за всех в кабаке.
(Пей, ребята!)

Мы смеялись над миром приличий,
(Для нас ведь давно его нет!)
Над дамами, над городами,
Над тем, на ком белый жилет,
Край земли – вот наши владенья,
Океан? – Отступит и он!
В мире не было той заварухи
Где не дрался бы наш легион!

Мы прочтём перед армией проповедь,
Мы стычки затеем в церквах,
Не придёт нас спасать канонерка,
В негостеприимных морях,
Но если вышли патроны, и
Никуда не податься из тьмы, –
Легион, никому не подчинённый
Пришлёт нам таких же как мы,
(Отчаянную братву)
Хоть пять сотен таких же как мы!

Так вот – за Джентльменов Удачи
(Тост наш шёпотом произнесён)
За яростных, за непокорных,
Безымянных бродяг легион!
Выпьем, прежде чем разбредёмся ,
Корабль паровоза не ждёт –
Легион, не известный в штабах –
Опять куда-то идёт...

Привет!
По палаткам снова!
Уррра!
Со свэгом и котелком
Вот так!
Вьючный конь и тропа
Шагай!
Фургон и стоянка в степи…

On Vox: Дерек Уолкот 20

Дерек Уолкот 19 - щёлкайте по этой строчке


22. 

 

Я думаю о синтаксисе цвета сланца,  в котором

кварцевые проблески – это проблески точности слов и строк,

подмигиванье слюды – знак остроты ума.

Я не устал от выражений восторга,

но серые дни без отражений полезны, как вечером иссохший песок.

После падения сумерек я раздумываю, как избегнуть, по крайней мере,

мелодраматических, вроде смерти, пауз с восторженным словарём,

сожалений о потере, или об её отсутствии (нет любви, так нет и потери!),

но об этом надо только под сурдинку, чтоб было – как метроном

дыханья вблизи равномерного сердца.

 Пауза. Опять. Пауза. Ещё. Другая…

Серая лошадь без всадника пощипывавает там, где и травы уже нет,

лошадь цвета сланца пасётся на остывшему берегу,

последние пучки выдирая,

и последний огненный разрыв –  выключается свет:

солнце запирает свой дом на ночь, всё исчезает, даже сожаленье,

особенно сожаленье и раскаянье, и шум, и тоска –

всё… Только волны в темноте утешают недвижным движеньем,

этой монотонностью, всё те же старые новости не уставая таскать.

Тут – не только смертельное погромыхиванье прибоя, где мелководье чёрным

полощет горло, но что-то более далёкое, чем последняя волна,

чем острый запах водорослей, или побелевшие панцыри мертвых

крабов; что-то ещё более далёкое, чем звёзды на

чёрном небе, звёзды, «которые всегда

                   кажутся такими маленькими для бесконечных

этих  просторов» (Паскаль), просторов, пугающих всех и всегда.

Я думаю о мире без звёзд  и противоречий…

Ну, так когда?…


23.

 

Я видел камни, сиявшие каменно, видел колючки терновника,

упрямо и враждебно ждущие. И больше не вижу я ничего,

с тех пор, как сбежала ящерица; мои ответы утверждают снова,

что нет ни равновесия, ни  смеха, ни слёз – ничего.

Ни жизни, ни смерти, ни смены старых времён на новые,

не могу я ни вызвать прошлое, ни будущее разглядеть наконец,

потому что камни сияют каменно, и колючки терновые

никак не ждут, чтобы снова из них сплели венец.

Ящерица не дрожит на обочине, как лягушка,

пока я мимо иду. Всё это, как видно, стать хуже просто не может,

и это никак не праздник непобедимого бытия,

которое изменяется в своём движенье, стирая прошлое,

или послеполуденные тени будущего удлинив далеко за края

дороги. Я вижу, как стану незримым и благодатно

анонимным, прозрачным как ветер, лёгким как лист,

плывущий над некошеной травой,

над жёлтыми колокольчиками аламанды,

странником среди ветвей и камней, чей голос беззвучен и чист.

Всё это скоро сбудется без печали, вот так эти камни

случиться чему угодно позволят в который раз,

так море под солнцем,  серебряное и стеклянное,

исполнено щедрости в медленный послеполуденный час.

Originally posted on tarzanissimo.vox.com

Дерек Уолкот 18

Дерек Уолкот 17 - щёлкайте по этой строчке

19.

Что за ядовитая сила ткань алтаря разъедает?
Эту ткань, это пространство, разделившее дыры,
она, как пену морского кружева, прорывает.
Это переворачивают шелестящие страницы псалтыри,
и слышится пенье крыльев, бесчисленных, живых!
А если наши души нематерьяльны, но крылаты, с чем сравнить их можно?
Разве что со стайкой перепёлок, взлетающих из травы,
или с неуловимостью мелких скумбрий, соскользнувших с кораллов мозга,
или с подводной тенью, пробегающей над песком?
Яркий день. Утро рябит. Буруны. Белые паруса.
Распахнуты крылья альбатроса.
Чайка скользнула над островком.
Один и тот же звук слышен на всех островах в те же самые полчаса:
беззвучный гимн, волна смерти со дна,
и то и другое не одинаково ли прекрасно поёт?
Спи, Клара Роза, у всего этого одна основа, почва одна,
и нет на свете морей тяжелей, чем переполненное сердце моё.
Земля к земле, светлая Роза, сморщенные лепестки век сомкни,
росы на травах, листья блестят, высыхает печаль на бетонных плитах.
Тебя уносят туда, где всё будет продолжаться за днями дни,
где повторится и синева моря, и огнь цветов, и ангельский воздух, разлитый
как бесконечный громкий смех алого рта твоего.
Теперь он тоже часть беспредельности, часть Всего.


20.

Бамбук выстроился в полной готовности – армия со знамёнами;
горы темнеют, становится страшно за цветы,
геральдическая цапля ходит под дикими бананами.
И в доме, и на улице одно и то же обнаруживаешь ты:
пушечный дым облаков; тростники на речной отмели
гнутся под ветром, который всё равномерней, сильней;
кидающееся море – как дальние театральные аплодисменты,
ветер хлещет по высокому сахарному тростнику, умножая рябь у камней.
Дальние замирающие аплодисменты, тёмный силуэт Санта Круза,
часовня в спектакле, все на свете занавесы театраль-
ные, падающие облаками над яркой травой;
дар, который тебе служит,
шагает широко, словно океан, чтобы исследовать эту печаль,
шагает, как затерявшееся облако, пересекая, как Ганг долину Карони,
булыжные мостовые и ручейки, и ты готов всякий раз
идти сквозь кусты по этим выбеленным тропкам,
исчезающим в дождевом звоне;
всё это очень весомо в индиговый послеполуденный час.
Ботва бататов оплетает, спрятать пытаясь от солнца и ветра
обломки колеса сахарной мельницы у замшелой стены…
Что-то есть тут несвязное, неясное, как если бы после этого
шага истории
все существительные, означающие вещи, стали вдруг неточны.

Дерек Уолкот 9

Дерек Уолкот 8 - щёлкайте по этой строчке

10.
Новые существа вылезают из-под земли, покусывают воздух ноздрями.
Полно белок, они повторяются, как вопросительные знаки,
черви продолжают задавать вопросы листьям, поскольку сами
не знают о себе ничего. А у нас – всё постоянно, всё одинаково:
нет ни смены времён года, ни истории
(так называется скука, прерываемая только войнами иногда).
Цивилизация есть нетерпение, буйство термитов, которые
ползают вокруг вавилонских термитников,
рассылая какие-то сообщения туда-сюда,
а рак-отшельник сьёживается от страха, когда встречается
с тенью: его останавливает даже собственная тень.
Тёмный страх перед моей растянутой тенью –
такое и со мной случается –
ведь для этого рака написать «Европа» означает в серый день
увидеть скорчившегося ребёнка возле грязного канала у Рембо,
фабричные трубы и мотыльков, старые мосты, покорности темные пятна
вокруг угольных глаз детей,
которые все похожи на Кафку с его нахмуренным лбом.
Треблинка и Освенцим спускаются по реке с дымом барж невнятным.
Это – страница прозы, с которой я пепел сметаю,
могильники, нагромождённые крабами, песочные часы веков,
пронесённых над этим заливом, как пыль харматана,
как следы от наших племён, разнесённых ветром по берегам островков,
И с фонарём Диогена ищет в отчаянье месяц
перед сфинксом мыса справедливости и равновесия

Д. Уолкот 3

Д. Уолкот 2

3.
Будто наклонили фитиль Земли – и над ней
появилось пятно на стекле серого неба,
и пошел аккуратный дым с полей,
заполыхал октябрь в Нью -Хэмпшире: густо и немо
скошенные листья кружились в свисте кос,
и сумàх уже совсем не розовый,
и послышался скрежет кружащего сокола
над шелком асфальта, за пылающим озером,
над рыжим недвижным зеркалом леса,
над обгоревшей стернёй кукурузы высокой;
её иссохшие стебли, связанные вверху как вигвамы,
похожи на монахов-рыцарей, которым отпущены все грехи,
и вот идут они строем, строго и прямо,
а за ними белым посланцем тёмных стихий
лёгкая снежинка землю растревожить рада,
предтеча первого снега, ястребиным пером кружась;
это тяготенье к театру, эта пестрота, эта арлекинада –
что ж это, если не зрелище специально для нас?
Весь этот церемониал – ловушка календаря
с побелевшими вдруг придорожными гостиницами,
где прибита к дверям кукуруза –
«мементо мори» тыквы – ухмылка тыквенного фонаря ,
и острый запах синего дыма как лезвие узок,
аромат причащенья и разложенья в амбарах полных зерном,
вот–вот октябрьские хлопья тебя унесут в глубины
безмолвной страны. Темнота успевает сгуститься,
лампы листьев догорают над кучками пепла, а потом –
зима, где ты – восклицательный знак на белой странице…

Collapse )