Category: путешествия

Category was added automatically. Read all entries about "путешествия".

(no subject)

Дерек Уолкот умер 17-го марта.

***
I cannot remember the name of that seacoast city,
but it trembled with summer crowds, flags, and the fair
with the terraces full and very French, determinedly witty,
as perhaps all Europe sat out in the open air
that was speckled and sun-stroked like Monet that summer
with its grey wide beach, ah yes! it is near Dinard,
a town with hyphens, I believe in Normandy
or Brittany, and the tide went far out and the barred
sand was immense. I was inhabiting a postcard.
The breeze was cold, but I did a good watercolour,
and it stands there on the wall. And though it is dated,
time races across its surface but nothing changes
its motion, the tidal flats not clouded, the tiny
figures in the distance, the man walking his dog. Any
stroke and tint have eluded time. Still, it estranges.
Now, so many deaths, nothing short of a massacre
from the wild scythe blindly flailing friends, flowers, and grass,
as the seaside city of graves expands its acre
and the only art left is the preparation of grace.
So, for my Hic Jacet, my own epitaph, "Here lies
D.W. This place is good to die in." It really was.


***
Названье этого городка никак не вспомнить…
; яркий, шумный,
он дрожал от ярмарки, флагов, лета – людей было столько,
что яблоку негде упасть – очень французский, нарочито остроумный,
казалось, что вся Европа сидит тут на пляже, или за столиками;
воздух в пятнах, в бликах солнца, как на картинах Монэ,
широченные пляжи; ах, да – это где-то возле Динара,
город с названьем, в котором ещё дефис – в Нормандии, кажется мне,
или в Бретани?  Отлив обнажал огромность
                            песка, откатывался тяжко и яро
Я жил в открытке. Дул холодный ветер, но
я сделал хорошую акварельку,
вот она у меня на стене.  И хоть было это давно,
время пробегает, ничего не меняя, по её поверхности мелкой,
отмели приливом не покрылись, и крошечные
фигурки вдали – человек прогуливает собаку. И так спокойны
краски, их время не тронуло. Но оно отчуждает.
Столько смертей – настоящая бойня!
Эта безумная коса слепо косит друзей, и цветы, и лето,
могильный городок у моря занимает всё больше места,
и единственное оставшееся искусство – это
приготовление к молитве.
Так вот для моего Hic Jacit эпитафия: «Здесь
лежит Д. У. И место это вполне подходит, чтобы умереть».
Да, так и есть.


фото mbla

 photo 100_8456sevres.jpg

*    *   *

Опять над островом Ситэ шпиль топят серые туманы,
Кружат в декабрьской пустоте, к нам с моря залетев, бакланы,
Тут, где на шумных берегах и этажам, и скверам  тесно,
И в обстановке бытовой парадность птичья неуместна,
А в сером небе ничего ни слух, ни взгляд не различает –
Что неуместней чёрных птиц средь барж, домов, да белых чаек ?

Но ведь приходится  реке вновь чувствовать себя широкой,
Как в дни, когда на островке весь город помещался сбоку
От лагеря, где так – в  квадрат – четыре славных легиона
Стоят в шатрах за рядом ряд, крестообразно разделённо,
Тут, где две улицы сошлись, шест  по уставу отмечает
Центр лагеря, над коим  ввысь под облака баклан взлетает.

Не геральдический  орёл – баклан – готическая птица –
Тут над  имперским алтарём, над римским лагерем  гнездится,
До готики лет за пятьсот украсив безымянный остров,
Готический баклан плывёт над тесным строем ёлок острых.

Когда-то возведут Собор, и с моря множество бакланов,
Не разгоняя сны дождей, на фоне стройных аркбутанов
В толпе невзрачных зимних дней  начнёт без устали кружиться...

И город выглядит  важней  под сенью острокрылой птицы,
Когда, напоминая нам, каким при Цезаре был остров,
Взлетает чёрный корморан  над тесным строем шпилей острых.

        15 января 2013


 photo IMG_4886izm.jpg

фото mbla и mrka

В ЗЕРКАЛАХ

Photobucket

1. Шенонсо
Этот замок на длинном мосту,
Эта архитектурная блажь
Не отбрасывает в пустоту
Берегов травянистый мираж.

Колыханье прибрежных трав
Незаметно в себя впусти –
И разбега реки не прервав,
Взглядом в прошлое сможешь войти.

Ведь пейзаж фильтруют года:
Вдруг покажут пустую тропу:
Отраженье в реке иногда
Отфильтровывает толпу.

В отражении – никого,
Хоть по берегам и полно.
Отраженье реальней того,
Что бывает отражено!

Сквозь излом капризный, речной
Ты увидишь дворец иной...

Эту повесть ушедших лет
Разглядишь – только б на берег сесть...
Впрочем, если её и нет,
Иногда чего нет – то есть.

Collapse )

Ярослав Сейферт (1901 -1986)

25 лет назад в Праге скончался  Ярослав Сейферт чешский поэт, лауреат  Нобелевской премии по литературе

       

ПАМЯТНИК ЧУМЕ

        1.

На четыре стороны света глядят

четыре демобилизованных полководца

небесного воинства,

но все четыре стороны света

затянуты тучами, и на каждой

висит амбарный замок.

 

А солнечный свет раскачивает

тень старинного памятника

от часа цепей

до часа плясок,

от часа розы

до часа змеи,

от часа улыбки

до часа злобы,

от часа надежды

до НИКОГДА...

 

И только шаг остаётся

от минут безнадежности

до турникета смерти.

Движутся наши жизни,

как пальцы по злому рашпилю,

днями, годами, веками...

Случается нам иногда

проплакать и год напролёт.

 

И вот слоняюсь вокруг обелиска,

где часто когда-то ждал свиданья,

Слушая, как журчит вода,

которая выливалась из пастей химер,

которые выливались из Апокалипсиса...

А тогда

я видел, как тени набрасывала вода

на твоё лицо.

 

Было это в час розы...

 

2

 

Пожалуйста, влезь на фонтан, сынок!

прочти мне

всё, что начертано там,

на каменных этих страницах.

 

Первое - от Матвея:

"Кто властен из нас

Увеличить срок жизни своей

Хоть на локоть?"

 

А второе? Это - от Марка:

"Свечу горящую принеся,

Кто поставит её под горшок,

А не в подсвечник?"

 

А вот - от Луки:

"Глаза - это светильники тела,

но туда, где тел не сочтёшь,

слетаются тучи коршунов"...

 

И последнее - от Иоанна,

Любимого ученика.

Книга его - за семью замками!

Открой, малыш!

Открой,

Если даже зубами придется работать!

 

3

 

Я был крещён в Чумной часовне

Святого Роха на краю Ольшана.

 

Когда чума разгуливала в Праге,

Там штабелями складывали трупы.

Вот так и громоздили, как дрова.

Тела истлели, и смешались кости

С землей и пылью, известью и глиной...

 

Я долго там бродил... Но никогда

от радостей мимолетящей жизни

Не отрекусь!

Мне хорошо везде, где дышат люди,

куда б меня не занесло - повсюду

хватаю запахи:

неповторимые запахи

женских волос.

 

На ступеньках ольшанских трактиров

слушаю вечерами

голоса тех могильщиков...

До чего же их песни вульгарны!

Но и песни давно не звучат,

И могильщики сами себя схоронили...

 

А когда настала весна,

взял я лютню и взял перо,

И пошёл туда, где цвела сакура

у южной стены часовни.

 

Одурманен запахом цветов,

я вспомнил девушек,

которые снимают

подвязки с поясами,

так небрежно

бросая их на спинку стула...

Но -

до этого ещё мне оставалось

лет пять пути, не меньше...

 

Collapse )

Ещё - памяти Жоры Бена.


 

Отрывки из книги мемуаров
«СНОВА КАЗАНОВА»

.... Блестящий знаток английского языка, он дебютировал в переводе раньше всех нас, участвовал в однотомнике Лонгфелло, потом ещё в двух десятках сборников, Байроном занялся тоже охотно. Был в то время великий мастер на забавные капустники – магнитофонные спектакли, которые сочинял и исполнял со своей тогдашней женой Светой, подготавливая эти капустники к каждому более или менее массовому сборищу, к дням рождения, Новому году и проч. и проч. Иногда и я помогал ему.
Эмигрировал он один, почти одновременно со мной (с разницей в десять дней), пожил в Израиле, покрутился в Америке, проехав её из конца в конец, потом  работал в Мюнхене на радио «Свобода» и наконец переехал в Англию, поскольку английский стал для него издавна вторым родным языком. Перешел работать на Би Би Си, где и доработал до пенсии.
Бен, уже живя на западе, перевёл и опубликовал несколько знаменитых, запрещённых в СССР английских и американских романов (антиутопию О. Хаксли «Блестящий новый мир», исторический роман Г. Фаста «Мои прославленные братья Маккавеи»,  (В 2007 году вышло - уже в России - второе издание) «Помощник» Б. Маламуда,  «Тьма в полдень» Кестлера, наконец две книги Германа Вука).  Стихи он тоже продолжает переводить. Сейчас вот недавно выпустил книжку Суинберна, к которому всю жизнь возвращается... Все годы нашей эмиграции мы видимся нередко, когда-то в Мюнхене, а теперь – в Париже и в Лондоне.
Первая книга его избранных переводов, «Изменчивость»,  изданная в Израиле, содержала почти все его переводы, которые по тем или иным причинам в СССР напечатать было невозможно. Потом вышла книга «Последнее песнопенье», уже в наше время, поэтому в Питере. Там же издана и главная работа его и, наверное, главная удача – перевод шекспировского "Ричарда Третьего".
Название первой книги переводов Г. Бена, по-моему очень точно отражает характер тех переводчиков, которых не заносит ни в рабское копирование оригинала, ни в поэтическую отсебятину. Они идут по лезвию бритвы, между Сциллой и Харибдой, каждый раз меняясь, как бы входя в роль, данную им автором. Это переводчики-актёры. Таков, мне кажется, Г. Бен. В пределах избранного круга переводимых авторов он каждый раз перевоплощается, играя новую роль.
 Вместо «точности» – верность. И автору и себе.
Последняя его книга – Перевод поэмы Д.Байрона «Вальс» и других стихов аеглийского классика.
.............................................................................................................................................

В Лондон едем теперь всего три часа, из них минут сорок под Ламаншем по туннелю. С  вокзала Ватерлоо – ещё полчаса на метро.
 
…К станции метро встретить нас подкатывает на ярко красной, слегка пижонистой машинке Жора Бен.
…А помнишь, Жора, как ты с Таней четверть века тому назад притащился ко мне в Медон из Мюнхена на жучке-фольксвагене, каком-то «полуавтомате», у которого, пока ты доехал эти 800 км, две скорости из четырех уже не работали? Или даже в начале поездки отказали? Мы с тобой  на нём  всё-таки в Сюренн (это всего километров за семь от нашего дома) к Ефиму Григорьевичу ещё съездили. А назавтра вы бросили у меня это чудо техники и уехали в Мюнхен на поезде!
…Четверть века вроде прошло, но я не знаю, заметили мы это, или не совсем?
 

.

О творчестве Г.Бена подробнее – в моей книге статей «Русская поэзия за 30 лет» ( 1956 – 1986) Оранж, Конн. США 1986. Глава «Изменчивость».

Киплинг. Затерянный Легион

Это стихотворение один раз переводилось (в1921 году), но по-моему перевод был плохой. Вот я и сделал новый

ЗАТЕРЯННЫЙ ЛЕГИОН

Разделённый на тысячи взводов
(Ни значков, ни знамён над ним,)
Ни в каких он не числится списках,
Но прокладывает путь другим!
Отцы нас благословляли,
Баловали как могли, –
Мы ж –на клубы и мессы плевали,
Нам хотелось – за край земли!
(Да, ребята)
Хоть пропасть – но найти край земли!
И вот –

Те портят жизни работорговцам,
Те плавают среди островов,
Одни – подались на поиски нефти,
Другие куда-то спасать рабов,
Иные бредут с котелком и свэгом
В седых австралийских степях,
Иные к Радже нанялись в Сараваке ,
А кто – в Гималайских горах…

Кто рыбку удит на Занзибаре,
Кто с тиграми делит обед,
Кто чай пьёт с добрым Масаем,
А кого и на свете нет…
Мы ныряли в заливы за жемчугом,
Голодали на нищем пайке
Но с найденного самородка
Платили за всех в кабаке.
(Пей, ребята!)

Мы смеялись над миром приличий,
(Для нас ведь давно его нет!)
Над дамами, над городами,
Над тем, на ком белый жилет,
Край земли – вот наши владенья,
Океан? – Отступит и он!
В мире не было той заварухи
Где не дрался бы наш легион!

Мы прочтём перед армией проповедь,
Мы стычки затеем в церквах,
Не придёт нас спасать канонерка,
В негостеприимных морях,
Но если вышли патроны, и
Никуда не податься из тьмы, –
Легион, никому не подчинённый
Пришлёт нам таких же как мы,
(Отчаянную братву)
Хоть пять сотен таких же как мы!

Так вот – за Джентльменов Удачи
(Тост наш шёпотом произнесён)
За яростных, за непокорных,
Безымянных бродяг легион!
Выпьем, прежде чем разбредёмся ,
Корабль паровоза не ждёт –
Легион, не известный в штабах –
Опять куда-то идёт...

Привет!
По палаткам снова!
Уррра!
Со свэгом и котелком
Вот так!
Вьючный конь и тропа
Шагай!
Фургон и стоянка в степи…

Дерек Уолкот 1 (фото mbla)

(из книги «Щедрость», 1992 год)

Предисловие

1.




Названье этого городка никак не вспомнить; яркий, шумный,
он дрожал от ярмарки, флагов, лета – людей было столько,
что яблоку негде упасть – очень французский, нарочито остроумный,
казалось, что вся Европа сидит тут на пляже, или за столиками;
воздух в пятнах, в бликах солнца, как на картинах Монэ,
широченные пляжи; ах, да – это где-то возле Динара,
город с названьем, в котором ещё дефис – в Нормандии, кажется мне,
или в Бретани? Отлив обнажал огромность
песка, откатывался тяжко и яро
Я жил в открытке. Дул холодный ветер, но
я сделал хорошую акварельку,
вот она у меня на стене. И хоть было это давно,
время пробегает, ничего не меняя, по её поверхности мелкой,
отмели приливом не покрылись, и крошечные
фигурки вдали – человек прогуливает собаку. И так спокойны
краски, их время не тронуло. Но оно отчуждает.
Столько смертей – настоящая бойня!
Эта безумная коса слепо косит друзей, и цветы, и лето,
могильный городок у моря занимает всё больше места,
и единственное оставшееся искусство – это
приготовление к молитве.
Так вот для моего Hic Jacit эпитафия: «Здесь
лежит Д. У. И место это вполне подходит, чтобы умереть».
Да, так и есть.

Collapse )

СИЛЬВИЯ ПЛАТ .ДВОЕ В СТРАНЕ ОБЛАКОВ фотоmbla



В этом краю нечего противопоставить
Скольженью господствующих над человеком облаков,
Грозной самодержавности скал и лесов.

Никакие жесты, ни твои, ни мои не в силах заставить
Их принести воды, или разжечь костёр,
Это тебе не тролли, чтоб слушаться заклинаний!

Ну ладно, утомили нас городские сады и прочий вздор,
Захотелось туда, где к тебе безразличны
звери, деревья и облака.
Подальше от подстриженных кустов и гераней,

Подальше от пронумерованных вязов (такая тоска!),
От чайных роз, ручных, гордящихся наличием ярлыка...
Вежливое небо над Бостоном нас не сумело принять –

В поисках облаков ехали мы на Север три дня.
Тут у последней границы Дерзкого Духа Снегов
Горизонт далеко. Он не ждёт никаких слов,

И на общение, как тётушки, не претендует праздно.
Тут мстительно самоутверждается всякий цвет,
Каждый вечер хвастает разлившейся киноварью, и нет

После неё ничего: ночь сваливается разом, но –
Очень уютно, для разнообразия, значить так мало:
Ведь ни траву, ни людей не заметят эти чёрные скалы –

Родоначальницы холода, твердящего, что никогда
Ни поселенцы, ни индейцы не забирались сюда.
Через месяц слова "тарелка" и "вилка" забудем мы оба.

Я к тебе прижимаюсь – скажи мне, скажи, что я здесь!
В озере бьются планеты, каждая мельче амёбы.
Молчаливые вздохи сосен поглощают голос, сразу весь!

Первозданные шорохи, подобные Лете,
Пытаются проникнуть в палатку, сюда...
Мы проснёмся с мозгами, пустыми как вода на рассвете –
...вода...

КОЛИЗЕЙ ( из Эдгара ПО) фотоmbla



Эдгар По, перевод В. Бетаки

О, символ Рима! Гордое наследство,
Оставленное времени и мне
Столетиями пышных властолюбцев!
О, наконец–то, наконец я здесь!
Усталый странник, жаждавший припасть
К истоку мудрости веков минувших,
Смиренно я колени преклоняю
Среди твоих камней, и жадно пью
Твой мрак, твоё величие и славу.

Громада. Тень веков. Глухая память.
Безмолвие. Опустошенье. Ночь.
Я вижу эту мощь, перед которой
Всё отступает – волшебство халдеев,
Добытое у неподвижных звёзд,
И то, чему учил Царь Иудейский,
Спустившись ночью в Гефсиманский сад.

Где падали герои – там теперь
Подрубленные временем колонны,
Где золотой орел сверкал кичливо –
Кружит в ночном дозоре нетопырь,
Где ветер трогал волосы матрон –
Теперь шумят кусты чертополоха,
Где, развалясь на троне золотом,
Сидел монарх – теперь по серым плитам
В больном и молчаливом лунном свете
Лишь ящерица быстрая скользит,
Как призрак в ложе мраморной скрываясь...

Так эти стены, выветренный цоколь,
Заросшие глухим плющом аркады,
И эти почерневшие колонны,
Искрошенные фризы – эти камни
Седые камни, – это всё, что Время,
Грызя обломки громкой, грозной славы
Оставило судьбе и мне? А больше
И не осталось ничего?
– ОСТАЛОСЬ!
ОСТАЛОСЬ! – эхо близкое гудит.
Несётся гулкий голос, вещий голос
Из глубины руины к посвящённым.
(Так стон Мемнона достигает солнца.)

"Мы властвуем над сердцем и умом
Властителей и гениев Земли!
Мы – не бессильные слепые камни –
ОСТАЛАСЬ наша власть, ОСТАЛАСЬ слава,
ОСТАЛАСЬ долгая молва в веках,
ОСТАЛОСЬ удивленье поколений,
ОСТАЛИСЬ тайны в толще стен безмолвных,
ОСТАЛИСЬ громкие воспоминанья,
Нас облачившие волшебной тогой,
Которая великолепней славы!"



ROMA – AMOR 1 (фото mbla)




«Кто сумел разглядеть Италию, и прежде всего Рим, тот никогда более не почувствует себя
несчастливым!» писал Гёте, кажется в «Поэзии и правде».
Мне захотелось собрать вместе стихи разных лет – все, которые связаны в какой-то мере
с Римом. Только не надо искать ни порядка, ни хронологии. Между самыми ранними и
последними – расстояние лет в двадцать пять...

Но что такое четверть века перед Вечным городом?

Collapse )