Category: птицы

Category was added automatically. Read all entries about "птицы".

фото mbla

 photo 100_8456sevres.jpg

*    *   *

Опять над островом Ситэ шпиль топят серые туманы,
Кружат в декабрьской пустоте, к нам с моря залетев, бакланы,
Тут, где на шумных берегах и этажам, и скверам  тесно,
И в обстановке бытовой парадность птичья неуместна,
А в сером небе ничего ни слух, ни взгляд не различает –
Что неуместней чёрных птиц средь барж, домов, да белых чаек ?

Но ведь приходится  реке вновь чувствовать себя широкой,
Как в дни, когда на островке весь город помещался сбоку
От лагеря, где так – в  квадрат – четыре славных легиона
Стоят в шатрах за рядом ряд, крестообразно разделённо,
Тут, где две улицы сошлись, шест  по уставу отмечает
Центр лагеря, над коим  ввысь под облака баклан взлетает.

Не геральдический  орёл – баклан – готическая птица –
Тут над  имперским алтарём, над римским лагерем  гнездится,
До готики лет за пятьсот украсив безымянный остров,
Готический баклан плывёт над тесным строем ёлок острых.

Когда-то возведут Собор, и с моря множество бакланов,
Не разгоняя сны дождей, на фоне стройных аркбутанов
В толпе невзрачных зимних дней  начнёт без устали кружиться...

И город выглядит  важней  под сенью острокрылой птицы,
Когда, напоминая нам, каким при Цезаре был остров,
Взлетает чёрный корморан  над тесным строем шпилей острых.

        15 января 2013


 photo IMG_4886izm.jpg

Фрост. Продолжение 4

Фрост. Продолжение 3

34. КТО ДЕРЕВНЮ ЗНАЕТ…*

И дом сгорел, чтоб возвратить
Полночным небесам сиянье.
Одна кирпичная труба –
Как пестик после осыпанья

Всех лепестков… Невдалеке
Конюшня чудом уцелела,
Ей воля ветра повелела
Стать памятью о хуторке.

Ворота в торцевой стене
Теперь коней вовнутрь не впустят,
И торопливый стук копыт
Не слышен больше в летней грусти.

В разбитых окнах птиц возня,
Похожая на вздохи наши,
Когда мы думаем – и зря! -
О прошлом, навсегда пропавшем.

А птицам что! Цветёт сирень,
Вяз обгорелый и корявый
Раскинул над колодцем тень,
Да столбик с проволокой ржавой…

И птицам, в этом грусти нет:
Есть место для гнезда? Отлично!
Но кто деревню знает, тот
Не станет утверждать, что вот
И солнцу это безразлично!

Collapse )

Фрост. Продолжение 3

Фрост. Продолжение 2

26. Не будет больше пенье птиц иным...*

Он верил сам, и многих уверял,
Что вот в саду, заполня все аллеи,
Тут голос Евы целый день звучал –
И птицы стали петь куда звучнее!

Да, может быть мелодиям смогли
Птиц научить - без слов и звуков - волны?
Могли... но не звучавшие вдали,
А те, какими смех её заполнил

Весь сад – она с их пением слилась,:
В их голосах – следы древнейших интонаций:
С лесами давняя, живая связь,
Которая не сможет потеряться.

Не будет больше пенье птиц другим:
Так ведь для этого она явилась им!

Collapse )

Роберт Фрост (продолжение 2)

Фрост. Продолжение 1


20.  Что-то, как-то раз …*

Надо мной потешались, что нередко
На коленях у края колодца
Я пытался увидеть что-то глубже,
Чем зеркальная поверхность воды.  
А она возвращала мне картину
На которой я был подобьем бога
В облаках и в венке зелёных листьев.
Но однажды, положив подбородок
На широкую колодезную доску,
Я увидел в глубине под отраженьем
Что-то белое неясно мелькнуло
И пропало. Капля с папоротника, может
Зарябила зеркальную поверхность,
И хватило одной только капли,
Чтобы то, что забелело, вдруг исчезло…
Что там? Истина или – кусочек кварца?
Но ведь что то как-то раз …


    21.    ДЕРЕВО В МОЁМ ОКНЕ   *

Вот дерево моё, в моей в оконной  раме.
Я опущу стекло, но это – не беда:
Мы точно знаем – занавесок никогда
Не будет между нами.

Расплывчатая, смутная от снов
Вся в листьях голова там, над землёй-подушкой,
И свет рассеянный скользит  из облаков,
И листья – как толпа болтливых языков.
 
Они болтают, кто во что горазд, а всё же
Я видел как трясло, трясло твою листву,
И ты ведь не спало – видало наяву,
Меня растерянного, в дрожи.

Две  наши головы – в бреду с того же дня.
Но лишена вообржения  природа:
Тебя заботит только внешняя погода,
А вот меня – та, что внутри меняCollapse )

 22. Сидя у куста на солнце.   *
Collapse )

Только раз пыль вспыхнула от солнца огнём,
А сколько всего эта вспышка наплавила:
 Всё живое и поныне дышит теплом
От того единственного вздоха пламени.

Сколько ни гляди на глину, хоть час, хоть года,
Как бы солнце не грело её – всё пустое:
Ни разу не ожила она и не уползла никуда...
Но всё-таки посмеиваться не стоит:

Бог лишь раз объявил из куста, что он есть,
И тотчас же навеки исчез,
Но какая опустилась бескрайная тишина
Туда где светилась неопалимая купина!

Бог позвал Человека по имени только раз,
Солнце только раз швырнуло пламя без меры,
Но второй толчёк стал дыханьем для нас,
А первый -  причиной для веры.


Collapse )

(no subject)

СЛЕДЫ

Бесследного нет на свете, да и не может быть вовсе:
Следы остаются повсюду хоть от копыт, хоть от книг...
На дубовых ветвях рыжеют
следы исчезнувшей осени,
А на запястьях – от пальцев, браслетов, наручников и вериг.

Но как мы ненаблюдательны, и копаясь в себе самих,
Следить за следами ленимся: некогда, мол, возиться –
А всё мировые проблемы, без конца мы решаем их.
За следами следим не мы, а мудрые звери и птицы:

Сорока сумеет где хочет любые следы прочесть,
А чайка, хоть и неграмотна, – базарный день она знает...

Пестрота овощных прилавков на праздник птиц собирает –
Мимо окон слетаются чайки –
на подоконник что ли присесть?

Охотится кошка на них, белых, весёлых, наглых,
Охотится – лапой в стекло – в незавешенное окно
А птицы уже суетятся над кучами помидоров и яблок,
Ну, а над рыбным рядом их, крикливых, полным полно...

Но ни единой чайки – на обувном и посудном рынке –
Ведь тут не найдёшь ни чешуйки, ни обрезков, ни потрохов...
Лежат ещё не оставившие никакого следа ботинки,
А меж чашек и пряжек гуляют сороки...

След этой дурацкой картинки
Тоже останется где-то...
Ну, хоть в виде вот этих стихов...

4 марта 2011 г.



СТИХИ ФРЕНСИСА БРЕТ - ГАРТА в переводе Василия Бетаки

Шесть стихотворений.

Френсис Брет Гарт ( 1836- 1902) американский поэт
.Р. Киплинг называет его и Вальтера Скотта своими учителями в поэзии.



1 СТАРЫЙ ЛАГЕРНЫЙ КОСТЁР

> Расправь попону и сильней подпругу подтяни.
Мундштук потуже – чтоб с кольца закапал дождь слюны!
Осталось нам двенадцать миль, и ясно для коней,
Что и колени устают, и стремена слабей,
И что посадка седоков совсем не так бодра,
Как в те далёкие года, у прежнего костра.

Да, двадцать лет с тех давних пор прошло, но, Боже мой,
Как сквозь еловый, терпкий лес струился дух морской,
Когда надежды нас вели, и мы к плечу плечом
Скакали и с собой везли удачу за седлом…
Ну, подтянись, и вспомни как, до самого утра,
Волненье не могли сдержать всю ночь мы у костра!

Вот и тогда усталый глаз пути не различал,
И безнадёжный поиск нас, как нынче утомлял…
Так пусть мустанги, наконец, почуют, старина,
Что вдруг не давят им бока стальные стремена,
Что повод несколько ослаб, и нам пришла пора
В глубоких травах отдохнуть у прежнего костра.

Блестящей хвои дождь косой посыплется с секвой,
И сойка синяя взлетит сквозь сумерки стрелой,
И зазвенит весёлый крик в глуши лесных полян,
И белка спрячется в дупло, когда пронзив туман,
Под синевой сверкнёт огонь, – который не вчера,
А двадцать лет назад зажёг свет нашего костра.

И всё ленивей отдых наш, и молкнет разговор,
Чуть приподнявшись на локтях пошевелим костёр,
А ветер бродит меж стволов, их все пересчитав
И наши тени по стволам вздымаются из трав,
Чтоб вместе с искрами взлететь туда, где до утра
Пять ярких звёздочек хранят свет старого костра.

Всю ночь, пока наш крепкий сон хранили звёзды те,
Мы и не слушали, что там творится в темноте:
Зубами лязгает койот, вздыхает гризли там,
Или медведь, как человек шагает по кустам,
Звучит нестройно волчий хор и дальний свист бобра, –
А мы – в магическом кругу у нашего костра.

Наутро – сойки ранний крик, или синичий хор
И свет косой между стволов, как будто тут собор!
Зевнут, потянутся кусты, дыша голубизной,
И – дятла стук среди колонн той готики лесной,
И пробужденье в тишине шиповников и трав,
И день в сверкающем огне родится из костра!

Ну что ж, теперь недалеко – ещё с полмили нам
Вот поворот, где край болот, Индейский Ключ, а там –
По склону наискось тропа знакомая видна,
Отметила участок наш корявая сосна,
А там… Что? Вверх корнями пни? Гнилых ветвей гора?
Но где ж священной рощи сень, и где алтарь костра?

Вот кварцевой скалы отрог, я руку ранил там.
Но сровнена скала с землёй, кровь глины по краям,
И ржавых папоротников ряд в густой грязи намок,
Но где-то вьётся до сих пор невидимый дымок,
Повсюду, где достанет глаз, след злого топора…
Да, но над этим всем встаёт дым старого костра!

А может, даже бродит здесь хоть кто-то из друзей –
Вернуть потрёпанным сердцам маяк ушедших дней.
Кружит дымок – опять пропал – и вновь, навстречу нам
Свет погребального огня разбросан по кустам.
Надежд и страхов давних дней не унесли ветра,
И двадцать лет не меркнет свет от старого костра!

Но нет: две линии стальных… Попридержи коней:
Белёной станции сарай, платформа, а за ней
Как ленты – рельсы вдоль тропы, и нити проводов,
Бегущих от ствола к стволу по тысячам крюков!
Вот и нашли мы свой Грааль! И кончена игра:
Железный путь – чтоб зачеркнуть след нашего костра…

Collapse )

ЭДГАР АЛЛЕН ПО (1809-1849) с опозданием к 199 годовщине (19 января) со дня рождения

Я получил за них первое место на конкурсе издательства "Художественная литература" в 1971-ом году.

ВОРОН
Мрачной полночью бессонной, я смертельно утомлённый,
В книги древние вникая, и стремясь постичь их суть,
Над старинным, странным томом задремал, и вдруг, сквозь дрёму
Стук невнятный в двери дома мне почудился чуть-чуть,
«Это кто-то, – прошептал я, – хочет в гости заглянуть,
Просто в гости кто-нибудь.»


Так отчётливо я помню: был декабрь глухой и тёмный,
И камин не смел в лицо мне алым отсветом сверкнуть,
Я с тревогой ждал рассвета: в книге не было ответа
Как на свете жить без света той, кого уж не вернуть,
Без Линор, чьё имя мог бы только ангел мне шепнуть
В небесах когда-нибудь.


Шелковое колыханье, шторы пурпурной шуршанье,
Страх внушало, сердце сжало, и чтоб страх с души стряхнуть,
Стук в груди едва умеря, повторял я, сам не веря:
Кто-то там стучится в двери, хочет в гости заглянуть,
Поздно так стучится в двери – видно, хочет заглянуть
Просто в гости кто-нибудь.


Молча вслушавшись в молчанье, я сказал без колебанья:
«Леди, или сэр, простите, но случилось мне вздремнуть,
Не расслышал я вначале, как вы в двери постучали,
Так вы робко постучали...» – И решился я взглянуть –
Распахнул пошире двери, чтоб на улицу взглянуть –
Тьма – и хоть бы кто-нибудь!


И стоял я на пороге в изумленье и тревоге, –
Так мечтать наш смертный разум никогда не смел дерзнуть...
Но немая ночь молчала, тишина не отвечала,
Только слово прозвучало – кто мне мог его шепнуть?
Я сказал «Линор» – и эхо мне ответ могло шепнуть?
Эхо – или кто-нибудь?


Я в смятенье оглянулся, дверь закрыл и в дом вернулся.
Стук неясный повторился, но теперь ясней чуть-чуть...
И сказал себе тогда я: « А, теперь я понимаю!
Это ветер, налетая, хочет ставни распахнуть,
Ну конечно, это ветер хочет ставни распахнуть!»
Ветер? Или кто-нибудь?


Но едва окно открыл я, – вдруг, расправив гордо крылья,
Перья чёрные взъероша и выпячивая грудь,
Шагом вышел из-за штор он, с видом лорда древний ворон,
И, наверно, счёл за вздор он в знак приветствия кивнуть,
Он взлетел на бюст Паллады, сел, и мне забыл кивнуть.
Сел – и хоть бы что-нибудь!


В перья чёрные разряжен, так он мрачен был и важен,
Я невольно улыбнулся, хоть тоска сжимала грудь,
«Право, ты невзрачен с виду, но не дашь себя в обиду,
Древний ворон, из Аида, пролетевший мрачный путь,
Ты скажи мне, как ты звался там, откуда держишь путь?»
Вдруг он каркнул: «НЕ ВЕРНУТЬ!»


Я не мог не удивиться, что услышал вдруг от птицы
Человеческое слово, хоть не понял, в чем тут суть,
Но поверят все, пожалуй, что обычного тут мало,
Ведь вовеки не бывало – кто слыхал когда-нибудь,
Чтобы в комнате над дверью ворон сел когда-нибудь,
Ворон с кличкой «НЕ ВЕРНУТЬ»?

Collapse )

Дерек Уолкот 23 (фото mbla)

Дерек Уолкот 22 - щёлкайте по этой строчке



29.

Были бы это острова из тех мифов, где лук натянутый помнит всегда
о полумесяце, от которого произошёл он, были бы на этих островах
не просто отмели, где искрится вода,
а острые скалы, где черноволосая женщина в слезах,
и чудовище, и прочих опасностей не счесть, ну хотя бы
кальмар, что над воющими пещерами торчит канделябром.
Было бы всё это так -
разве больше внимания обращали бы мы на письмена мелей
и на всё, что мыс упрятывает во мрак?
Могли бы мы прочесть слова кружащихся альбатросов и фрегатов
на древнем алфавите авгура , узнать секреты, скрытые в их потрохах?
Когда киль скребёт по песку и птица-перевозчик удирает куда-то -
ну что такое наша память, и что действительно в наших руках ?
Какие узоры распутанных нитей нам возвращает прибой,
кроме тени странника на камне, раскалённом уже с утра,
если все герои других мифологий забылись сами собой -
и тот, кто бронзу ковал, и тот, кто сотворял молнии и ветра?
Ведь это ржавое ведро - не погребальная урна.
Из серебряных струй вытканы узоры древних ковров,
то дельфины, то драконы - эта ткань волнами раскатывается бурно,
извиваясь долгим путём от Геркулесовых столбов…
На картах Карибскому морю снится Эгейское,
а Эгейскому - Карибское, где тоже полно островов.

Дерек Уолкот 18

Дерек Уолкот 17 - щёлкайте по этой строчке

19.

Что за ядовитая сила ткань алтаря разъедает?
Эту ткань, это пространство, разделившее дыры,
она, как пену морского кружева, прорывает.
Это переворачивают шелестящие страницы псалтыри,
и слышится пенье крыльев, бесчисленных, живых!
А если наши души нематерьяльны, но крылаты, с чем сравнить их можно?
Разве что со стайкой перепёлок, взлетающих из травы,
или с неуловимостью мелких скумбрий, соскользнувших с кораллов мозга,
или с подводной тенью, пробегающей над песком?
Яркий день. Утро рябит. Буруны. Белые паруса.
Распахнуты крылья альбатроса.
Чайка скользнула над островком.
Один и тот же звук слышен на всех островах в те же самые полчаса:
беззвучный гимн, волна смерти со дна,
и то и другое не одинаково ли прекрасно поёт?
Спи, Клара Роза, у всего этого одна основа, почва одна,
и нет на свете морей тяжелей, чем переполненное сердце моё.
Земля к земле, светлая Роза, сморщенные лепестки век сомкни,
росы на травах, листья блестят, высыхает печаль на бетонных плитах.
Тебя уносят туда, где всё будет продолжаться за днями дни,
где повторится и синева моря, и огнь цветов, и ангельский воздух, разлитый
как бесконечный громкий смех алого рта твоего.
Теперь он тоже часть беспредельности, часть Всего.


20.

Бамбук выстроился в полной готовности – армия со знамёнами;
горы темнеют, становится страшно за цветы,
геральдическая цапля ходит под дикими бананами.
И в доме, и на улице одно и то же обнаруживаешь ты:
пушечный дым облаков; тростники на речной отмели
гнутся под ветром, который всё равномерней, сильней;
кидающееся море – как дальние театральные аплодисменты,
ветер хлещет по высокому сахарному тростнику, умножая рябь у камней.
Дальние замирающие аплодисменты, тёмный силуэт Санта Круза,
часовня в спектакле, все на свете занавесы театраль-
ные, падающие облаками над яркой травой;
дар, который тебе служит,
шагает широко, словно океан, чтобы исследовать эту печаль,
шагает, как затерявшееся облако, пересекая, как Ганг долину Карони,
булыжные мостовые и ручейки, и ты готов всякий раз
идти сквозь кусты по этим выбеленным тропкам,
исчезающим в дождевом звоне;
всё это очень весомо в индиговый послеполуденный час.
Ботва бататов оплетает, спрятать пытаясь от солнца и ветра
обломки колеса сахарной мельницы у замшелой стены…
Что-то есть тут несвязное, неясное, как если бы после этого
шага истории
все существительные, означающие вещи, стали вдруг неточны.

Дерек Уолкот 17 (фото mbla)

Дерек Уолкот 16 - щёлкайте по этой строчке

18.

Не рогатый шлем, не забрало в виде тяжёлого
клюва, не грибы взрывов, не страхи, ползущие из дыры
в черепе, не пузырящиеся котлы, где разные головы,
все, от альфы до омеги, всплывают и тонут, пену выплёскивая в костры,
не легионы летучих мышей, что в сумерках как младенцы вопят,
даже не ноздреватый лунный пейзаж ржавого цвета –
золото для идиотов, не кожа в пятнах проказы, не беззубые ямы –
всё это ещё не ад,
а только геология ада; но что там действительно неизбежно, это –
мягкий стук страхов о стенки черепа изнутри,
как постепенное подтвержденье
ошибки, когда проснёшься в обычном свете
и помешиваешь кофе, но вдруг – пузыри
всосанного головокруженья,
и ты, парализованный ужасом памяти, на миг замираешь,
когда начинающийся день предлагает спасенье.
И ошеломлённый тем, насколько сам себя презираешь,
ты слышишь в одиноком звучанье флейты медленное исчезновенье
веры – это горлица старается с потерянной мелодией воссоединиться,
всё ищет и ищет, в сухой роще на холме, вдруг снова сможет запеть?
Вот так даже теперь любовь может ранить, когда залезет, как эта птица,
в разум, и там клубочком свернуться стремится,
изголодавшаяся и мечтающая умереть.
А там, наверху – никаких армад саранчи нет,
никаких сверкающих душ, мелькающих метеорами горечи,
нет и падающей звезды, траектории князя тьмы, гасящей свет,
а только флейта, призывная флейта горлицы.