Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

День собутыльника



ЭКЛОГА СИЛЕНУ

Вот помпейская фреска!
Как пляшут вакханки и скачут сатиры!
Дионис чем-то занят?  Его почему-то тут нет?
Эй, Силен! Дай шматок что-ли свежего козьего сыра!
Перекинь через этот ничтожный провальчик
В три тысячи лет!

Во, спасибо! Поймал!
А теперь расскажи мне про эти оливы,
И откуда в лесах беотийских разросся такой виноград?

И с чего все вакханки – с манерами оперной дивы?...
Разберись-ка! Да, тут девятнадцатый век виноват!

Так... без козьего сыра Эсхил бы, пожалуй, и выжил
Не  случайно трагедии первые в мире – его
(То есть «пенье козлов»)... Ну, октавой чуть ниже, чуть выше
А насчёт молока... Но козлы, извини меня, не для того!...

А вот как без козлов обойтись чудаку-Эврипиду?
Никакого тут хора не хватит: актёры нужны!
И копытца надёжней котурн, хоть и хилые с виду,
И трагедии – ах! –персонажами густенько  заселены!

Времена и вообще-то плотнее набиты людьми, чем пространства,
Вон смотри, той оливе, наверно, не менее тысячи лет –
Не под ней ли король-трубадур  тут с  Бертраном де Борном  ругался,
И бренчали на арфах вдвоём, пока их  не разгонит рассвет?

Заселённость у дядюшки Хроноса – многоэтажна,
А  Пространство всего лишь  по плоскости населено...
Стенка Тёмных веков... (Как ты через неё перебрался отважно!
Да, Силен, ты силён, хоть и не протрезвел всё равно.)

Знаешь, Аристофан тебя  прочил нередко в герои,
И поэтому, славный Силен, мы с тобою дружны,
Ну, Мольер тебя переодел в Сганареля, не скрою...

Почему Ботичелли не привёл тебя в свиту Весны?


                                                                                                2 июня 2012

Фрост. Продолжение 5

Фрост. Продолжение 4

41 . ПО ЛИСТВЕ

Я целый день по листьям бродил, от осени я устал,
Сколько узорной пестрой листвы за день я истоптал!
Может, стараясь вбить в землю страх,
топал я слишком гордо,
И так безнаказанно наступал на листья ушедшего года.

Всё прошлое лето были они где-то там, надо мной,
И мимо меня им пришлось пролететь,
чтоб кончить свой путь земной.
Все лето невнятный шелест угроз я слышал над головой,
Они полегли - и казалось, что в смерть
хотят меня взять с собой.

С чем-то дрожащим в душе моей,
говоря будто лист с листом,
Стучались мне в веки, трогали губы, -
и всё о том же, о том...
Но зачем я должен с ними уйти?
Не хочу я и не могу:
Выше колени - ещё хоть год удержаться бы на снегу.


42. МИМОЛЁТНОСТЬ *

Бриджли Торренсу,
в последний раз глянув на его “Геспериды”

За окошком вагона пробегают цветы,
Так мгновенно, что и не узнаешь их ты.
Вот бы выйти назад - из вагона к цветам,
Разглядеть, что ж такое мелькнуло там.
Все, какие знакомы, перечислил цветы я -
Но те, что мелькнули - совсем не такие:
Не хвосты Иван-чая торчали тут,
Не люпины, что на песках растут,
И не колокольчики у входов в тоннели,
Что-то в памяти всё же мельтешит еле-еле...
Как представить себе, что вдруг пробежало,
То, чего никогда на земле не бывало?
Те, кому разглядеть не дано детали,
Мимолётную милость неба снискали...


43. СНЕЖНАЯ ПЫЛЬ *

Ворона сбила
С ёлки снежный ком,
Меня окатила
Сухим дождём,

И эта внезапность
Спасла для меня
Остаток, казалось
Пропащего, дня...

Collapse )

РУССКАЯ ПОЭЗИЯ ЗА 30 ЛЕТ (часть третья)

ЗА ГРАНЬЮ ТРАГЕДИЙ (Наталья Горбаневская)

В любой трагедии есть какое-то ощущение выхода. Пусть не для героев – для зрителя и читателя. Само созерцание трагедии дает нечто зрителю – в силу ли сравнения грандиозных чувств на сцене со своими, в силу ли чего другого неведомого, но то, что Аристотель назвал катарсисом безусловно существует. Так по законам парадоксов – а по ним вся наша психика построена – безнадежность приносит надежду.

Так было отвеку… Но вот какой отклик вызывают такие стихи?

Не выплыву, не доплыву.
На облаках, как наяву,
роняют чайки плач в Неву,
и этот сизый хрип,
и эти капельки свинца,
где нет ни смерти, ни конца,
где целят в бедные сердца,
но не достанут их.

Это ощущение трагедии, лишенной даже естественного трагического финала. Когда даже смерть – и та уже не существует.

Collapse )

Дерек Уолкот 21

Дерек Уолкот 20 - щёлкайте по этой строчке

25.

Вот эти самые строки, пусть не хватает им соли и движенья,
эти ветви, пусть запаха, цвета, удивленья хватает им еле-еле,
но это они – нефы в храме волн, созданном их молитвой,
это они – невероятные взрывы иммортелей.
Простор и свет, бамбук, склонённый над церковными скамьями,
благословенье, произнесённое мягко, но отчётливо
молящимися деревьями, которые перебирают чётки,
и над куполом Санта Круза рассветное рыжее пламя
загорается причастием; дорога мимо запертой часовни ещё холодна,
кокосовые рощи ещё темны, но у холмов уже гребни вспыхнули
и, чтобы истощить метафору, так же, как лишние молитвы истощают нас,
мошкара жужжит литанию, длинную и тихую,
отдающуюся эхом в алтаре головы, когда сбросив осколки сна,
идёшь великолепным утром сухого сезона под медленными белыми
облачками, и глядя на придорожные камни, называешь имена
мёртвых – а их всё больше и больше, но они за пределами
возможности задать им вопрос, за пределами растресканного сердца,
за пределами разума, даже за пределами недоуменья, и странно,
когда верхняя часть неба тусклым потолком чуть светится,
смесью оранжевого цвета с тёмным, шафрановым
оттенком туч, а индиговые перистые облака –
небесное воинство – идут к другим островам, проснувшимся от страданья
мертвых предрассветных часов. Отвори свою дверь, пока
крылатая луна ещё пришпилена к занавеске,
как ночной мотылёк. Так в чём же заданье
сердцу, перед светом моря вставшему на колени?
Да только поклоняться этой широкой алтарной завесе и её бахроме – пене.

26.

Величественное всегда начинается словами:
«И вот я увидел» – наподобие вступительного аккорда,
а за ним клубятся, меняют форму апокалиптические облака,
и свет молчаливо ширящимся голосом мог бы сказать гордо:
«Эта взвихренная роза моря и неба расширяется на всю пустоту, пока
из неё выходят мои всадники: Голод, Чума, Смерть и Война».
А потом облака – это уже лавина черепов, катящихся потоком
по неподвижному гладкому свинцу моря; начинаются времена,
когда штормовые птицы паникуют, и начинает бить колокол
в голове от качанья волн – звука такого на свете и не бывало,
это колебание всего – шеи кокосовых пальм
склонились, как шеи пасущихся жирафов. На темном песке стоял я
и увидел, что темнота, с которой я уже смирился, вдруг стала
изумляющей радостью, и в обещанной мне безвестности,
в галопе бурунов, во времени и в пространстве суждено сохраняться ей
без малейшей мысли обо мне, – только изменчивость и бессмертие –
зубчатая башня скалы, через которую силуэты белых коней
летели и пенились: передавалась им радость всадников,
суматохой головокружительного хаоса полнилась голова,
радостью листа в сильном порыве ветра, когда и впереди, и сзади,
между серыми проливами медленно стираются острова.
Но разве кто осмелится спросить у грома, отчего он? Нет.
Да будет записано: «Я славил и чёрные дни, а не только свет!»

On Vox: Дерек Уолкот 20

Дерек Уолкот 19 - щёлкайте по этой строчке


22. 

 

Я думаю о синтаксисе цвета сланца,  в котором

кварцевые проблески – это проблески точности слов и строк,

подмигиванье слюды – знак остроты ума.

Я не устал от выражений восторга,

но серые дни без отражений полезны, как вечером иссохший песок.

После падения сумерек я раздумываю, как избегнуть, по крайней мере,

мелодраматических, вроде смерти, пауз с восторженным словарём,

сожалений о потере, или об её отсутствии (нет любви, так нет и потери!),

но об этом надо только под сурдинку, чтоб было – как метроном

дыханья вблизи равномерного сердца.

 Пауза. Опять. Пауза. Ещё. Другая…

Серая лошадь без всадника пощипывавает там, где и травы уже нет,

лошадь цвета сланца пасётся на остывшему берегу,

последние пучки выдирая,

и последний огненный разрыв –  выключается свет:

солнце запирает свой дом на ночь, всё исчезает, даже сожаленье,

особенно сожаленье и раскаянье, и шум, и тоска –

всё… Только волны в темноте утешают недвижным движеньем,

этой монотонностью, всё те же старые новости не уставая таскать.

Тут – не только смертельное погромыхиванье прибоя, где мелководье чёрным

полощет горло, но что-то более далёкое, чем последняя волна,

чем острый запах водорослей, или побелевшие панцыри мертвых

крабов; что-то ещё более далёкое, чем звёзды на

чёрном небе, звёзды, «которые всегда

                   кажутся такими маленькими для бесконечных

этих  просторов» (Паскаль), просторов, пугающих всех и всегда.

Я думаю о мире без звёзд  и противоречий…

Ну, так когда?…


23.

 

Я видел камни, сиявшие каменно, видел колючки терновника,

упрямо и враждебно ждущие. И больше не вижу я ничего,

с тех пор, как сбежала ящерица; мои ответы утверждают снова,

что нет ни равновесия, ни  смеха, ни слёз – ничего.

Ни жизни, ни смерти, ни смены старых времён на новые,

не могу я ни вызвать прошлое, ни будущее разглядеть наконец,

потому что камни сияют каменно, и колючки терновые

никак не ждут, чтобы снова из них сплели венец.

Ящерица не дрожит на обочине, как лягушка,

пока я мимо иду. Всё это, как видно, стать хуже просто не может,

и это никак не праздник непобедимого бытия,

которое изменяется в своём движенье, стирая прошлое,

или послеполуденные тени будущего удлинив далеко за края

дороги. Я вижу, как стану незримым и благодатно

анонимным, прозрачным как ветер, лёгким как лист,

плывущий над некошеной травой,

над жёлтыми колокольчиками аламанды,

странником среди ветвей и камней, чей голос беззвучен и чист.

Всё это скоро сбудется без печали, вот так эти камни

случиться чему угодно позволят в который раз,

так море под солнцем,  серебряное и стеклянное,

исполнено щедрости в медленный послеполуденный час.

Originally posted on tarzanissimo.vox.com

Дерек Уолкот 13 ( фотоmbla)

Дерек Уолкот 12 - щёлкайте по этой строчке

Постарайся к этому не привыкать: качающиеся пушистые казуарины,
молчаливый утренний свет на лезвиях ярких трав под тобой,
грохочущее «Аве» океана, копья кораблей, белые и длинные,
грациозные чайки и цапли, перебирающий чётки прибой –
вот и всё, что тебе в твои годы остаётся и снится,
да ещё спокойное приближающееся угасание, как свет
заката на глине, да твой дар, выцветающий на этой странице:
двигалась улитка, твоя душа, вдоль единственного горизонта;
и после стольких лет –
бесконечность впереди, бесконечность и сзади,
всё, что знала, что любила она – было твоё ремесло, ну, что она
знала о смерти? – только то, что читал ты, в чужие страницы глядя,
будто меркнет фитиль керосиновой лампы, выгоревшей до дна,
будто падает ночь, но без этих звёзд, без колючих планет, без огней
большого порта, и похожа она на всепожирающее забвение;
так не привыкай к огромной луне, к ночам со шляпками гвоздей,
которые заставляют сердце спотыкаться, не привыкай к шевеленью
мыса с контуром льва, ведь всё равно уйдёшь,
восхваляя пушистое качание казуарины
и эту, так часто тебя пробиравшую, дрожь
благодарности, и вечерний свет на лезвиях трав, лёгких и длинных,
и то, как стираются с неба мачты, а затем и огни кораблей,
глядящих на свои отраженья в тёмном стекле.