Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

(no subject)

1944-й

Мне четырнадцать. Юг жжётся.
Пляж на той стороне Дона.
В пёстрых тряпках песок жёлтый,
И акации в небе тонут.
Снова переплывёшь в город,
Кое-как привязав «фòфан» ,
И полезет тебе за ворот
Разговор из распахнутых окон.

Под каштаны проспектов вечерних
Редко выйдет какой мужчина,
Иногда промелькнёт машина,
И в машине погон чей-то...
А вечерний асфальт – жаркий,
И мороженого на углах нет,
А любая прохожая пахнет
Резедой в городском парке.

Цвет заката – терпкий, горчичный,
И тревогу сравнить не с чем...
Засыпают под утро мальчишки,
Пальцы вмяв в животы женщин.

1992


ОТРЫВОК

В бирюзовых осоках Азова,
На песке, среди лодок плоских,
Как умели казачьи вдовы
Утешенье найти в подростках!
Как тяжёлым двигали крупом,
Помощнее донской кобылы...
Вспоминать это, может, глупо,
Только всё это было, было,
И ведь всё – без единого слова,
Без единого скрипа двери!
Из-за них – до сих пор не верю,
Что не стать мне подростком снова...

1996

фото mbla

IMG_6970


***
Гвозди бы делать из этих людей...
Н. Тихонов.

Это колокола там звонят. И молчит телефон.
И внутри – тишина. Где же он расползается, звон?
Никуда не выводит последняя дверь,
сколько ни открывай,
И слетит с панталыку (и с рельс!),
не успев заблудиться, трамвай.

Глянь с моста –
Корабли тяжелы и бессильны
в пустых лабиринтах портов,
И неспешная ржавь изгрызает железо бортов.
Нет ни дыма, ни паруса на горизонте...
Но в отлив осторожно потрогайте в устьях рек
Эти остовы древних судов деревянных,
И лучше не троньте
Проржавевший насквозь металлический век:

Старых бимсов и килей дерево благородно –
Ничего с ним не сделали море, время, река...
Только наша железность стареет, ржавеет уродливо,
Словно тех, пятистопных, изъеденная строка...

Это колокол, а не трамвай прорывает твой сон,
И молчаньем презрительным платит тебе телефон.
1994



IMG_6972



IMG_6973

Из Сильвии Плат

фото mbla

 photo IMG_7764.jpg

***
Утром люди по набережной идут,
Замкнуты в столбах восточного света,
Который катится по течению реки,
Не задержавшись на берегах.
И если глянуть навстречу солнцу –
Видны только тёмные силуэты:
Люди солнцем укутаны
В этих колышащихся световых столбах.

Если глянуть навстречу солнцу –
Напор мощного света
И ленивую реку подгоняет,
И  остров-корабль, медленно плывущий по Сене,
Все фасады сверкают,
А вот люди сверкать не умеют:
Они – только в световых столбах силуэты,
Или, как в китайском театре, – движущиеся  тени.
 
Да не только дома, под солнцем –
Вон пампасская трава у кафе на газоне
Начинает рыжим светиться,
И клумбы первоцвета в сквере – разноцветней и ярче с утра,
А люди – всё ещё силуэты,
Но вся  эта картина вот-вот превратится
В день,  вечер, – то ли сегодня, то ли  позавчера...

Вечером Сена словно движется против теченья,
И дома снова ярко освещены, 
Только с другой стороны,
Пусть они  на себя не похожи в иные мгновенья,
Но люди в свете заката куда подробней видны!
И почему-то вечером отчётливее звучат шаги,
Будто утренний свет заставляет их стать потише...

А вот пустые столики ранним утром – золотые круги,
И в музыкальном магазине
Солнце пытается играть на распахнутых роялях,
И радуется, что клавиатуры
Без крышек...
 
      3 марта 2013

 photo IMG_7776.jpg

К книге переводов Киплинга, моя вступительная статья - 11

(статья -10 здесь)

В самые агрессивные моменты бытия советской идеологии Киплинг удостоился в СССР даже клички «антисоветский». Ну, это уже был крайний «пример так называемого вранья» (М. Булгаков), да ещё и глупости!  Про СССР поэт не то чтобы не слышал, но он его не интересовал. Ни в стихах, ни в прозе Киплинга Советский Союз не возникал. Разве что в одном стихотворении, о котором едва ли  грамотеи из партийных верхов знали. Вряд ли кто-то из них читал когда либо, даже случайно, стихотворение «Россия – пацифистам».
Впервые по-русски оно было опубликовано в 1986 году.
По случайному совпадению, именно тогда появились впервые и одновременно два русских перевода: М.Гаспарова в Москве  (естественно, в советских условиях не попавший в печать,  но вызвавший политический скандал)  и мой в Париже (тогда же  тут и напечатаный).  А ведь это, пожалуй, единственное стихотворение Киплинга, которое можно назвать было бы «антисоветским». Но, повторяю, с невероятной натяжкой, поскольку написано оно в 1918 году, когда никто не мог знать, что получится из февральской революции, из октябрьского переворота, или же из разогнанного большевиками чуть позднее Учредительного Собрания... Короче, страна по сути «советской» ещё и не была года два-три..!

Поэт обращается к британским, «джентльменам-пацифистам»  как бы от имени революционной России:

         Бог с вами, мирные джентльмены!
 Нам только дорогу открой –
Пойдём копать народам могилы
 с Англию величиной!
История, слава, гордость и честь,
 волны семи морей -
Всё, что сверкало триста лет,
сгинет за триста дней!

Триста лет – это срок царствования в России династии Романовых (1613 – 1917.) Триста дней – похоже на «просвет» между Февральской революцией 1917 г. и «якобинским переворотом в Петрограде» 25 октября того же года... Так есть ли гарантия, что с Британской империей не произойдёт что-либо похожее на то, что случилось с Российской? 

Collapse )

К книге переводов Киплинга, моя вступительная статья - 10

(статья -9 здесь</a>)
Очень малая часть литературного наследия Киплинга публиковалась в СССР после 1936-го года. Собственно, благодаря сказкам и «Маугли» Киплинг оказался практически переведён в детские писатели. Конечно, запрет на Киплинга в послевоенные годы был только частицей запрета вообще на всё «западное». Он был результатом того идеологического похода, который в СССР после войны официально именовался «борьбой против буржуазного космополитизма», а по сути был выражением жёсткой антиинтеллигентской линии вообще и вершиной государственого антисемитизма в частности.  Запрет  этот выражался не только в нападках всей спущенной с цепи ортодоксальной советской критики на «зарубежную» литературу. Он  проявлялся даже и в таких бытовых мелочах, как перемена по приказам, поступавшим с самых верхов, названия папирос «Норд» на «Север», или «французской булки» на «городскую», или  в превращении футбольного форварда в «нападающего».  

Итак, естественное течение эстетического процесса было нарушено политическим вмешательством. Возникает вопрос, почему это вмешательство было встречено народными массами с известным ликованием? Ведь в подобном случае, кроме простого страха,  видимо, работает и ещё нечто более глубинное,  более значительное?

По мнению Й. Хейзинги сама возможность чудовищного разгула цензуры «становится реальностью не столько в силу своеволия той или иной власти, сколько в результате того, как властям этим удалось в действительности, а не для видимости, овладеть сознанием  культурного слоя своей страны». Вот как Хейзинга объясняет многие чудовищные изменения в народном сознании:  «Доктрина абсолютной власти Государства заранее оправдывает любого державного узурпатора, оправдывает, прежде всего, активным вступлением
полуграмотной массы в духовные области,   девальвацией моральных ценностей и слишком большой "проводимостью", которую техника и организация придают всему обществу». Это
очень точная характеристика некоторых процессов в русской культуре.(процессов, к сожалению
ставших снова весьма актуальных и сегодня!)

Collapse )

С НЕВОДОМ ПО БЕРЕГУ ЛЕТЫ 7.

7. МЕЖДУ МОЛОТОМ И НАКОВАЛЬНЕЙ (АЛЕКСАНДР НЕЙМИРОК 1911 –1973)


Когда множество индивидуальных судеб идёт в силу обстоятельств общей дорогой – это уже отрезок истории. И он, обычно, находит своего поэта.

И вот, чтобы показать изнутри Германию времени Второй Мировой войны глазами русского человека, и не пленного, а живущего среди немцев, есть у нас только один поэт – Александр Неймирок.

Родившийся в 1911 году в Киеве, он в десятилетнем возрасте был вывезен через Крым родителями, вырос и окончил университет в Белграде. Там же работал лесным инженером. Был членом НТС со дня его основания в 1930 году.

Во время войны поэт (германский гражданин) проживал в Берлине, служа по лесному ведомству и занимался подпольной работой, (организовывал снабжение нелегальной печатной продукцией НТС русских военнопленных и «восточных рабочих» ( т.е. угнанных на работы в Германию людей).

В 1943 году он был арестован гестаповцами как член запрещённой в то время в Германии русской (хотя и антисоветской) организации и до конца войны сидел в гитлеровских лагерях. Из знаменитого лагеря Дахау его освободили американские войска. ( Всё это он описывает в своей книге воспоминаний «Дороги и встречи» изд. «Посев» 80е годы)

Мне довелось познакомиться с ним в Мюнхене в 1973 году, спустя неделю после моего приезда в Париж, и всего за три дня до его внезапной смерти от инфаркта.

Александр Николаевич был невероятно живой собеседник, с превосходной памятью. И то, что он не успел написать вторую часть своих мемуаров – значительная, как я думаю, потеря для нас.

Большая часть стихов Неймирка написана в дни войны.

То было в годы, о которых суд
Едва ли даже правнукам под силу,
Казалось, что народам вскрыли жилы.
И хлынула…
Но яблони цветут,
Гудят шмели….

Две концлагерных державы столкнулись, и в этом аду люди, оказавшиеся между молотом и наковальней искали тропки, чтобы выжить в мире сражений, тюрем и скитаний. Русский в Германии, человек, глаза которого не были замазаны ни сталинской, ни гитлеровской пропагандой, чувствовал себя утлым челноком между двумя океанскими волнами…

«Жизнь, всё-таки немыслимо цепкая штука!» заметил позднее Неймирок в одной из своих статей

Вот так, вот так – вокзальный острый дым,
Вот так, вот так сумятица вагонов,
Всегда, всегда в мельканье перегонов,
По всем, по всем пристанищам земным…

Эти колёсные ритмы, эти повторы в начале строк, эту безнадёжную музыку судьбы слышали и эмигранты 20 годов, и беглецы из фашистских лагерей годов 40-х… колесившие по вздыбленной Европе,… Как сказано по иному поводу в Евангелии, «у лисы есть нора, и гнездо у птицы, только сыну человеческому негде голову преклонить..»

Ища «путей между сдвигающимися стенами» люди выдыхались, и только дружба малой горстки подпольщиков удерживала их в этой жизни. В маленькой поэме «Октавы» А. Неймирок пишет:

… Где масляное солнце там и тут
К земле ласкается с тягучей лестью,
Гуляя по берлинскому предместью…
…………………………………………
И всюду домики из рафинада,
(Когда, куда ударит с неба смерть?)
Жасминами усеянная жердь
Ломает геометрию ограды.
А радио – фанфары, водоверть…
И тут же – марширующее стадо,
Окурки подбирающий старик,
И – Raeder muessen rollen fuer den Sieg.

Мне ль вас забыть, весёлые друзья,
Вас, спутники во вражеской столице?
Я помню вас, я вижу ваши лица,
Я слышу речи… Впрочем, что же я?
Всё не о том. Вон тусклой вереницей
бредут…О хлебе тихо говорят..
Их тоже помню. В валенках, босые,..
По улицам Берлина шла Россия.

Это был ещё не тот лик России, который Берлин увидел два году спустя… Но этот лик её для поэта особый: сострадание всегда порождает поэзию куда более истинную, чем фанфарные фразы. Но тут в поэзию врывается жестокая действительность. Ведь этот поэт, говоря словами Маяковского, «и в жизни был мастак»: он, естественно находясь в глубоком подполье, был одним из важнейших звеньев той цепочки людей, (русских и немцев вместе!) которые с головокружительной изобретательностью помогали советским военнопленным бежать, легализоваться, и даже устраиваться на работу под видом «угнанных». И это всё - в в Германии 42-43 годов!!!…

А вот как выглядит в стихах Неймирка Берлин тех лет, окружавший его и его друзей:

Держа равненье непоколебимо,
Как серый строй вильгельмовских солдат,
На сумрачные улицы Берлина
Громады тусклолицые глядят.

И гением курфюрстов бранденбургских
Второе двухсотлетие дыша,
Томится в них, как в вицмундирах узких,
Суровая германская душа.

Кирпично - красных протестантских кирок
Пронзают колокольни облака,
По ним с земли дряхлеющего мира
Струятся ввысь тревога и тоска.

О, вдохновенье пасмурных элегий,
Свинцовый Шпрее сосен и болот!
Как будто по сей день профессор Гегель
Здесь по утрам на лекции идёт,

И учит дух искать всеевропейский,
И видеть в том судьбы предвечный суд,
Что полицейский здесь – не полицейский,
А философски зримый абсолют…….
……………………………………….

Я (повторяю) больше не знал ни одного русского поэта свидетеля тех времён на той стороне, который передал бы нам мысли, картины, образы, возникавшие в душе русского поэта в гитлеровской Германии, как это сделал А. Неймирок. И в данном случае, дело не только в качестве поэтики, а ещё и в ценности уникального свидетельства.

Позднее, уже в послевоенное время, поэт написал одно из лучших своих стихотворений. С точностью, с сожалением, но и с иронией показан тут внутренний мир «ДИ-Пи» – «перемещённго лица», как официально называли тогда тех неприкаянных, бывших пленных, которые и вернуться в СССР не могли, под страхом 10 или 25 лет лагерей, как минимум, и на Западе прижиться тоже не могли. Чаще всего просто в силу слабости характера или полной неспособности выучить какой-либо язык… Приведу это стихотворение полностью:

Ди-Пи

Давным-давно он заколочен.
Давным-давно в нём нет души,
Теперь – попроще, покороче:
Бараки. Визы. Барыши.

Был кол, а на колу мочало
Сиди, смотри из года в год,
Куда, в какую Гватемалу
Идёт бесплатный пароход…

А был он полон… Был он светел…
Да что в том толку! Вон из глаз….
Чужой язык. Слова на ветер.
Изо дня в день. Из часа в час.

А вот ещё один портрет современника, этот – постарше на поколение. Этот из первой, белой эмиграции. Этот – человек, потерявший себя, ибо погряз в довольно жалком быту…

Так жить, так жить, обманывая годы,
По вечерам прихлёбывая чай,
Под тяжестью изношенной свободы
Друзей поругивая невзначай..

………………………………………..

Скорбеть о прахе дедовских усадеб,
Гвардейских шпор воображая звон,
Вести учёт чужих рождений, свадеб,
Дней ангела, крестин и похорон.

……………………………………………..

Так жить, так жить, затерянным в лукошке,
Где призраком быть жизнью суждено,
И смерть придёт. Тоскливой драной кошкой
Мяукнет и царапнется в окно…

Этот персонаж кроме химерической памяти да ещё всё того же мещанства, принесённого им на Запад так бережно, тоже ничего не видит. Он не из тех, кто отступал с оружием в руках.. Он – устроенное Никто, так же как предыдущий – неустроенное Никто… Один живёт в мире мелкой корысти, другой в мире химер.

Но оба они чужды поэту, не представляющему себе как можно просто жить в такое время и не принадлежать к СОПРОТИВЛЕНИЮ…

Да, конечно, как говорил ещё кто-то из древних греков, несчастен тот народ, который нуждается в героях. Но бывают всё же периоды, когда без героев никак не обойтись…

Вот концовка последнего стихотворения Неймирка «Памяти Пётефи», обращённого к героям Венгерской революции 1956 года:

… И трепещет и нарастает
Белы Бартока клёкот и гул,

Безумное небо рдяным пожаром
Над Будапештом взметённым горит,
Руку простёрши буйным мадьярам,
Шандор Пётефи говорит.
(1972 г.)

Может, стихи эти слабее более ранних, но они свидетельствуют о том, что поэт до последних дней жизни был вечным бойцом против обеих мерзостей ХХ века.…

А ещё в шестидесятых годах Александр Неймирок писал (стихотворение написано около знаменитой скалы Лореляй на Рейне):

…Ведь смотря на утёсы живые,
Что сказаньями напоены,
Друг, мы только о ней, о России –
До отчаянья…

Биографическая справка (составил В.Батчев )
НЕЙМИРОК Александр Николаевич 23.8.1911 Киев - 7.10.1973 Мюнхен
В 1920 вместе с родителями эмигрировал в Югославию. В 1930-36 учился в Белградском университете на факультете сельского х-ва и лесоводства, с 1936 года служил, как лесной инженер .Первые стихи опубликованы в 1936 году.
Член Народно-Трудового Союза росссийских солидаристов (НТС) с 1930 с основания организации.. В 1942 по заданию Союза через Германию направился на Украину, где работал в подполье в течение года. Потом проживал в Берлине, совмещая службу в лесном министерстве с пропагандой среди военнопленных и восточных рабочих, находясь в глубоком подполье .В 1943 арестован за принадлежность к запрещенному в Германии НТС. До конца войны сидел в концлагерях Саксенхаузен и Дахау, откуда освобожден американцами в апреле 1945. (это всё описано в его книге “Дороги и встречи”)

.В 1945-1949 находился в лагере перемещенных лиц Менхегоф, где участвовал в основании журнала Грани и еженедельника Посев. С 1949 по 1951 работал в Международном бюро розысков (по выяснению судеб перемещенных лиц, военнопленных. и заключенных) С 1951 по 1961 работал в из-ве “Посев”,. В 60- нач 70 г.г. - член редаколлегии журнала “Грани” (№№ 25-60), где заведовал отделом поэзии (отдел после его смерти принял Вас. Бетаки). С 1962 и до смерти в 1973 г. работал в русском отделе Радио “Свобода”.( Мюнхен) Был очень образованным человеком, знал языки: немецкий, французский, английский, итальянский, польский, украинский сербский, хорватский

ПИФАГОРИАДА

(Поясок штанетов, а не венок сонетов)


У Пифагора не былo штанов.
Имелся только плащ в таких заплатах,
Что представлялось, будто он когда-то
Был просто сшит из этих лоскутков.
Однако же почтенный философ
Гостил нередко у людей богатых,
Хотя копна волос его лохматых
Была для них, как пурпур для быков.
Но чем-то интересен был для них он,
Хотя одни его считали психом,
Другие думали, что он шпион,
А третьи. . . Третьи помышляли даже,
Что на пиру ему возьмут и скажут:
: «А, брось науку!» И легко бы он...
2
А брось науку - и легко бы он
Мог стать секретарем ареопага,
Хоть не в ходу была еще бумага,
Писак имелся добрый батальон.
Конечно, в наши дни их - легион,
Но и тогда была нужна отвага
И локти для решительного шага,.
Чтоб как-нибудь преодолеть заслон
Торчащих у корыта славных граждан.
Чем больше вьпил - тем сильнее жажца,
Чем путь длиннее-тём сильней разгон,
И наконец бы он благополучно
Продав друзей попарно и поштучно
Купил себе и шелковый хитон...Collapse )

Дерек Уолкот 15

Дерек Уолкот 14 - щёлкайте по этой строчке

16. ИСПАНИЯ

I

Возле наших охряных пастбищ, где пасутся быки медлительные,
твой глиняный бычок подпирает кухонное крылечко.
Так почвенно тут звучит каждое существительное ¬–
рыжая черепица, колокольня на фоне вечера,
Арагон... Риоха... Над тенью бычьи рога-полумесяцы
прислушиваются к алой листве бугенвилий, а звуки растут:
сначала вздох мелководья, потом грохот, когда бык проносится,
бодая воздух, и легчайшие копыта его несут
мимо человека в ярком костюме с блёстками,
который шагает пружинной походкой с задранной головой,
и отвернувшись от песчаного зеркала арены, произносит:
«Да, но я ещё не готов!» Над ареной, желтой и сухой
взлетает грохот волн – «Оле!». Всего-то зелёного
среди всеобщей растресканности – колючая агава на скале,
а грохот волн приносит пыль Наварры через сонные
моря, но никогда никто ещё не говорил мне,
что ваши кипарисы, прямые как языки огня,
так же, как наши казуарины, раскачиваются иногда,
что у тех, кто видел Испанию в пекле августовского дня,
сердца опалены навеки. Пыль вместе с ветром сюда
приходит за стадами, за медлительными быками,
(этот маленький глиняный призрак - их портрет).
Тень, память моя, ласточка, полетим над облаками
через грозные просторы, которым предела нет,
полетим как стрелы, нацелясь на Гранаду,
мимо однообразных олив, туда, где горы голубовато-бледные,
к этому яростному и доброму народу,
вдоль жестоких ущелий,
где ручьи по камням - как лезвия.

II Гранада

Красная и серая земля, кучки олив цвета серебра и оливок,
измученные оливы куда меньше ростом, чем ты их воображал.
В глухом ворчанье ветра, плащом окутавшего машину,
всё ближе печаль; в зигзагах дороги жужжа,
всё больше и больше эта печаль изумляет Гранаду.
Так и надо читать Испанию, как память, наоборот,
читать как арабскую вязь: и горам, и кипарисам надо
подтвердить, что единственное время глагола – прошедшее. Вот
где грех всей Испании. Он скрючен в стволе оливы, кривой и горькой,
он – эхо охры от каменистых холмов;
из иссохшей пасти колодца – краткое слово: «Лорка».
Хлеб да блюдечко с оливковым маслом, да чёрные маслины зрачков.
Человек в разорванной белой рубахе,
на ней винные пятна.
Чёрный пиджак, подмётки скользят по камням.
Ты никогда не не сможешь ни от этого в стороне остаться,
ни от людей на голом холме. Стакатто
карабинов. Третье мая. Эхо передаётся холмам
и каблукам танцора, и долгому «О» в голосе певца фламенко,
и круглому рту гитары. Так смотрит с картины Гойи
распахнутым взглядом умирающий клоун!
Вот сердце Испании! Но они – почему неизменно
из краёв кипарисов, гор, серебристых олив они появляются снова?

III Читая Мачадо

Голые ветки франжипании манят и раскручивают угрозу.
Эхо от цветов пестрее, чем сами цветы,
оно приглушает чувства как запах магнолий ночной,
магнолии белы как эти страницы, где на левом берегу напечатана проза,
а на правом - стансы, сверкающие сланцами под луной.
Сгиб книги – поток, в котором два языка слиты:
ощетинен чертополохом испанского гения голос.
Откуда это? Из коробочек хлопка в засуху?
От жары, пульсирующей в этих ритмах?
От чёрной ряби волн?
От изгиба лебединого горла голого?
Все голоса, все смыслы, все ассоциации,
глаголы растут из земли, существительные – из камней,
даже в простом подстрочнике живут интонации
Антонио Мачадо; все ассоциации, все голоса и сущность всей
Испании, с верандами в малиновых бугенвилиях, голубой Испании;
белые цветы высыпают, как на ветвях, на бычьих рогах;
белые души монашек – как белые франжипании,
рыжие связки лука, серебро чеснока, пони под соснами в осенних горах,
и сёдла скрипят, и быстрая вода склочничает над камнями,
и эти строфы, растресканные от жары, возникают над
нашими опалёнными августом дорогами, над желтеющими кустами –
и все ассоциации, все смыслы, все голоса звучат.

IV

Аисты, вороны, журавли... Что б это всё означало?
Что за приметы? Небо созрело, потом накатила мгла,
на трубах аисты – гнёзда над аркадами Алькалы,
булыжный город Сервантеса, аркады и карающие колокола.
Мысль сидит на запястье, как ворон, каркающий – о чём?
Твоя смерть ближе, чем вон тот муравей, и ты
видишь завтрашний день, щедрый и наполненный... Освещён
солнцем холм, каждая тень – мысль, возникшая из пустоты.
Представляю себе моё отсутствие. Усталые листья будут падать и падать
в бесшумную бурую траву под ветром, покрывая холмы,
и сырые пятна охры оголятся с бугенвилиями рядом,
и тени вернутся в какой-то май, как должны, из неясной тьмы.
Но складка воздуха, в которой жил я, уже закрылась прочно,
апельсиновые лепестки мимо Санта-Круза летят
в свадебном ветерке, белое кружево волн не гаснет и ночью,
и я дарю эти строки со всеми их колючками, со всем подряд
тому, кто их сможет использовать, ведь весы моих двух островов
уравновесились. Я завещаю зренье моё тому, кто любит Парамин,
а слух – погребкам Лас Куэваса,
когда отлетит серебряный пузырёк от артерий, нервов и слов,
и затуманясь, страницы закроются с долгим «Ааа-минь».
________________

Дерек Уолкот 8 (фото mbla)

Дерек Уолкот 7 - щёлкайте по этой строчке



9.
Наподобие улитки втянуть любопытные рожки,
от нервных потрясений сложиться конвертиком, как мотылёк,
в трещину на ветке, и забросить ключи за скалу, если можно
раз навсегда, чтоб запах любой перемены
стал бы так же как Европа далёк.
Вот последствия гонений – завопи, Тимон, и поверни
свою запаршивевшую спину к огню солнца, к соли,
которая припечатает ее жжением более острым, чем любые огни:
настоящая вера – сдержанное проклятие Иова – не от боли,
а из-за потерянной репутации; моё имя и зависть, которая его крадёт,
засовывая между ляжек в тот заплесневелый кошелёк…
Мошкара, экстатически кружась, о всеобщем загрязненьи поёт,
усики таракана торчат из умывального тазика куда-то вбок,
термиты, пунктуальные как харматан, как круги саранчи этой,
как язвы – вот они, цветы, вот розочки на моей коже,–
а всё что надо мне – это акр солнца и солёного ветра,
один только акр, и больше ничего, но, говоря строже,
он мне нужен в моей собственной версии окружающего мира:
ведь это я был тут создателем с самого детства,
наблюдал, как после ветра с дождём сверкало море,
как плясали чешуйки рыб, и ширилось как море сердце,
я бы тогда отвернулся от похвал, что могли вскружить голову,
отвернулся бы как Тимон, вместе с хохочущими волнàми
и безо всякой горечи произнёс благодарность через плечо,
пока брызги разбиваются о равнодушный камень.