Category: животные

Category was added automatically. Read all entries about "животные".

(no subject)

фото mbla

 photo 100_8456sevres.jpg

*    *   *

Опять над островом Ситэ шпиль топят серые туманы,
Кружат в декабрьской пустоте, к нам с моря залетев, бакланы,
Тут, где на шумных берегах и этажам, и скверам  тесно,
И в обстановке бытовой парадность птичья неуместна,
А в сером небе ничего ни слух, ни взгляд не различает –
Что неуместней чёрных птиц средь барж, домов, да белых чаек ?

Но ведь приходится  реке вновь чувствовать себя широкой,
Как в дни, когда на островке весь город помещался сбоку
От лагеря, где так – в  квадрат – четыре славных легиона
Стоят в шатрах за рядом ряд, крестообразно разделённо,
Тут, где две улицы сошлись, шест  по уставу отмечает
Центр лагеря, над коим  ввысь под облака баклан взлетает.

Не геральдический  орёл – баклан – готическая птица –
Тут над  имперским алтарём, над римским лагерем  гнездится,
До готики лет за пятьсот украсив безымянный остров,
Готический баклан плывёт над тесным строем ёлок острых.

Когда-то возведут Собор, и с моря множество бакланов,
Не разгоняя сны дождей, на фоне стройных аркбутанов
В толпе невзрачных зимних дней  начнёт без устали кружиться...

И город выглядит  важней  под сенью острокрылой птицы,
Когда, напоминая нам, каким при Цезаре был остров,
Взлетает чёрный корморан  над тесным строем шпилей острых.

        15 января 2013


 photo IMG_4886izm.jpg

фото mbla

ЭТЮД
 
Утром птицы орали о прилетающем дне, –
Развеселились шальные,
Слышно их было даже при закрытом окне
Через стекла двойные.

Я бы в утренней сонности
Ничего не заметил,
Если б не выкрики звонкие эти,

Глянул в окно –
Птицы носятся не за добычей,
Просто так, озорно,
По кустам и  деревьям – сороки...
А на кресле в комнате –
Носом в стекло, не вертя головой –
 
 ... Кошки бывают
 Так изумлённы и так круглооки!
 
      8 декабря 2012


 photo IMG_7717.jpg

Роберт Фрост. Избранное


 
                РОБЕРТ ФРОСТ

ИЗБРАННЫЕ СТИХИ В МОЕМ ПЕРЕВОДЕ
Непубликовавшиеся новые переводы помечены звёздочкой
 
 
1. ПРИГЛАШЕНИЕ *
 
Я – только на лугу ручей расчистить,
Я только отгребу немного листья,
Ну подожду, пока вода прозрачней...
Я ненадолго... Так пойдём со мной.
 
Я только за телёночком...   так мал он, –
Когда его облизывает мама
Шершавым языком, – его шатает...
Я ненадолго... Так пойдём со мной.

Collapse )

СТИХИ ФРЕНСИСА БРЕТ - ГАРТА в переводе Василия Бетаки

Шесть стихотворений.

Френсис Брет Гарт ( 1836- 1902) американский поэт
.Р. Киплинг называет его и Вальтера Скотта своими учителями в поэзии.



1 СТАРЫЙ ЛАГЕРНЫЙ КОСТЁР

> Расправь попону и сильней подпругу подтяни.
Мундштук потуже – чтоб с кольца закапал дождь слюны!
Осталось нам двенадцать миль, и ясно для коней,
Что и колени устают, и стремена слабей,
И что посадка седоков совсем не так бодра,
Как в те далёкие года, у прежнего костра.

Да, двадцать лет с тех давних пор прошло, но, Боже мой,
Как сквозь еловый, терпкий лес струился дух морской,
Когда надежды нас вели, и мы к плечу плечом
Скакали и с собой везли удачу за седлом…
Ну, подтянись, и вспомни как, до самого утра,
Волненье не могли сдержать всю ночь мы у костра!

Вот и тогда усталый глаз пути не различал,
И безнадёжный поиск нас, как нынче утомлял…
Так пусть мустанги, наконец, почуют, старина,
Что вдруг не давят им бока стальные стремена,
Что повод несколько ослаб, и нам пришла пора
В глубоких травах отдохнуть у прежнего костра.

Блестящей хвои дождь косой посыплется с секвой,
И сойка синяя взлетит сквозь сумерки стрелой,
И зазвенит весёлый крик в глуши лесных полян,
И белка спрячется в дупло, когда пронзив туман,
Под синевой сверкнёт огонь, – который не вчера,
А двадцать лет назад зажёг свет нашего костра.

И всё ленивей отдых наш, и молкнет разговор,
Чуть приподнявшись на локтях пошевелим костёр,
А ветер бродит меж стволов, их все пересчитав
И наши тени по стволам вздымаются из трав,
Чтоб вместе с искрами взлететь туда, где до утра
Пять ярких звёздочек хранят свет старого костра.

Всю ночь, пока наш крепкий сон хранили звёзды те,
Мы и не слушали, что там творится в темноте:
Зубами лязгает койот, вздыхает гризли там,
Или медведь, как человек шагает по кустам,
Звучит нестройно волчий хор и дальний свист бобра, –
А мы – в магическом кругу у нашего костра.

Наутро – сойки ранний крик, или синичий хор
И свет косой между стволов, как будто тут собор!
Зевнут, потянутся кусты, дыша голубизной,
И – дятла стук среди колонн той готики лесной,
И пробужденье в тишине шиповников и трав,
И день в сверкающем огне родится из костра!

Ну что ж, теперь недалеко – ещё с полмили нам
Вот поворот, где край болот, Индейский Ключ, а там –
По склону наискось тропа знакомая видна,
Отметила участок наш корявая сосна,
А там… Что? Вверх корнями пни? Гнилых ветвей гора?
Но где ж священной рощи сень, и где алтарь костра?

Вот кварцевой скалы отрог, я руку ранил там.
Но сровнена скала с землёй, кровь глины по краям,
И ржавых папоротников ряд в густой грязи намок,
Но где-то вьётся до сих пор невидимый дымок,
Повсюду, где достанет глаз, след злого топора…
Да, но над этим всем встаёт дым старого костра!

А может, даже бродит здесь хоть кто-то из друзей –
Вернуть потрёпанным сердцам маяк ушедших дней.
Кружит дымок – опять пропал – и вновь, навстречу нам
Свет погребального огня разбросан по кустам.
Надежд и страхов давних дней не унесли ветра,
И двадцать лет не меркнет свет от старого костра!

Но нет: две линии стальных… Попридержи коней:
Белёной станции сарай, платформа, а за ней
Как ленты – рельсы вдоль тропы, и нити проводов,
Бегущих от ствола к стволу по тысячам крюков!
Вот и нашли мы свой Грааль! И кончена игра:
Железный путь – чтоб зачеркнуть след нашего костра…

Collapse )

БЕЛОМОРЬЕ

К самым ранним стихам вдруг 57 лет спустя дописалось ещё одно.

1.
На рейде парусные шхуны,
Почти петровские на вид,
С крестами мачт над морем лунным...
Но только память сохранит
Не их, не каменистый берег,
Не пляску листьев на воде.
А чёрных изб косые двери,
Всегда открытые беде...
Сорока, 1953

2.
Три дня по станции не ходят патрули,
Позавчера собак куда-то увезли.
Одни стройбатовцы, мои ученики,
Долбят бахилами промёрзлые мостки.
А мир – всё тот же: неразменная зима,
К земле приплюснутые длинные дома,
Сугробы, ёлки, да фонарные столбы,
Да дым, торчащий на морозе из трубы,
Да штабеля стволов сосновых в стороне,
Да застывающий на рельсах свет огней,
Да звонко слышится, как сквозь ночной мороз
Расконвоированно взвизгнет мотовоз…
Малошуйка, 1953
ОТЛИВ
До горизонта в Белом море
Уходит серая вода,
Между кустов, как в коридоре,
Лежат рыбацкие суда…

А полосатый кот, который
Идёт, ища креветок, в даль…
И хвост трубой, над всем простором -
Единственная вертикаль
Париж 2010



*****

Про кота

Т.С. Элиот. Учебник Старого опоссума по котоведению.

8. ОБ УЖАСНОЙ БИТВЕ
ПЕКИНСКИХ МОПСОВ С ЗУБАСТЫМИ ГАВРИКАМИ
ПРИ УЧАСТИИ МОПСОВ ОБЫКНОВЕННЫХ
А ТАК ЖЕ ШПИЦЕВ,
И О ВМЕШАТЕЛЬСТВЕ В ХОД СРАЖЕНИЯ
КОТА БУЯНУСА


Пекинец и гаврик - вам скажет любой -
Враждуют отчаянно между собой,
Грызутся всегда и везде без пощады,
А мопсы и шпицы - наоборот:
Они, как считается, мирный народ,
Но в драку ввязаться, по-моему, рады
И вот на весь парк: "Гав-гав, гав-гав!"
Пойдите, поймите, кто прав, кто не прав!

Так вот, расскажу вам о жутком деле:
Всё было спокойно почти что неделю;
Для гаврика - просто немыслимый срок!
Бульдог-полицейский с поста отлучился.
Не знаю, куда он и впрямь потащился,
Но мне говорили, что на уголок,
В "Корону", согреться стаканчиком джина.
Ну, в общем, на улице было пустынно,
Тут гаврик пекинца и встреть за углом!
И каждый, уверенный в праве своём,
Хоть первым ни тот, ни другой не напал,
Рычал и храбрился и землю копал,
И начали оба: "Гав-гав, Гав-гав!"
Пойдите, поймите, кто прав, кто не прав!

Пекинец, простите, он пёс не британский,
Он, всё же китаец, он - зверь бусурманский!
И вот, все пекинцы, ту ссору услышав,
К дверям и окошкам - поближе, поближе -
Сопя, разразились рычанием бранным
На диком, сердитом, совсем иностранном!
А гаврик - любитель и шума и драк -
Потомок скандальных йоркширских дворняг,
К тому ж у него есть двоюродный брат -
Шотландский терьер - бесшабашный солдат!
И вот заиграла волынка куплеты:
"За Твидом, за Твидом синеют береты!"
И строясь в ряды, щелкозубы, кусаки
Готовятся к драке, готовятся к драке.
От битвы стоять в стороне не годится -
Из окон, с балконов и мопсы и шпицы
Торопятся к ссоре присоединиться:
"ГАВ-ГАВ! ГАВ-ГАВ!
ГАВ-ГАВ, ГАВ-ГАВВВВ!!!
Пойдите, поймите, кто прав, кто не прав!

Ну, в общем, героев нашлось тут немало.
На улицах - пробки, метро задрожало,
На Гросвенор-стрит зашатались колонны,
Соседи хватаются за телефоны,
Какая-то дама пожарных позвала...
И вдруг
из квартирки из полуподвала
Ну кто бы Вы думали?
Высунул морду
Буян! Кот Буянус! Он грозно и гордо
Зевнул! А язык - ярче факела красного,
Сверкнули две молнии разом из глаз его.
Он медленно выглянул через решётку,
А хвост он держал как посудную щётку!
Прыжок - и герои всей этой истории
Как кролики прыснули в разные стороны!

Бульдог-полицейский вернулся на пост -
Но только мелькнул за углом чей-то хвост...

Т.С.Элиот.Учебник Старого Опоссума по котоведению.

6 .ГОЛОДРАНЕЦ И ХИТРОЛАПЫЙ


Голодранец и хитролапый -
парочка отчаян-ных ко-тов:
Паяцы, акробаты, ходят по канату,
Самые известные из площадных шутов.
Их местожительство - Виктория-Гроу -
Просто штаб-квартира подозрительных бродяг,
Знают их неплохо и в Челси и в Сохо,
На Кенсинтон-сквере и на прочих площадях.
Бремя их славы описать - нет слов!
Почти невыносимое для двух простых котов!

Если где-то вдруг распахнулось окно,
И на поле боя похож подвал,
А чердак, где сухо всегда и темно,
Непромокаемым быть перестал,
Если в спальне распахнуты шкаф и комод,
И пропало одно из Ваших пальто,
А дочь после ужина вдруг не найдёт
Свой жемчуг фальшивый -
Вы скажете ЧТО???

- Ах, снова этот ужасный кот!
То ли Голодранец, то ли Хитролапый -
Да кто же их разберёт!


Голодранец и Хитролапый
не полезут за словом в карман.
А работают оперативно
и по витринам и по частным домам.
Их местожительство - Виктория-Гроу,
Оба - лица без определённых занятий,
Они располагают к себе безуслов-
Но любят дружески с полисменом поболтать и...

Вот садится семья за воскресный обед.
Ясно, что шансов на похудение нет:
А есть мясо с картошкой и стручками...
Вдруг кухарка вбежит растерянными шажками
И скажет голосом, дрожащим от горя:
"Боюсь, что обеда не будет вскоре -
Не раньше, чем завтра: мясо пропало!
Прямо из духовки! Как не бывало!
И всё семейство тут же начнёт:

"Ах, опять этот жуткий кот!
- Это - Голодранец! - Нет, Хитролапый!
- Да кто же их разберёт!


Голодранец и Хитролапый сработались превосходно.
Конечно, Вы скажете, "им везёт"
или "судьбе так угодно".
Но вот через дом проносится
то ли ураган, то ли шквал,
И ни один человек,
не бросающий на ветер слова,
Не скажет, Голодранец или Хитролапый
тут побывал,
Да кто бы мог подтвердить под присягой,
что кот был один, а не два?

Но когда из кладовки слышно "БАМММ!"
Или из столовой вдруг " ТА-РА-РАМММ!"
Или из библиотеки - пронзительно - "ДЗЫНЬНЬ"
( эта ваза - все знали - эпохи Минь)
Тут всё семейство хором начнёт:

Где? Кто? Который кот?
Видно, оба тут побывали!
А кто из них кто - не всё ли равно?
Разберёшься теперь едва ли!

Т.С. Элиот Учебник старого опоссума по котоведению 15 стишков про разных котов.

1. КАК НАЗВАТЬ КОТА

Выбрать имя коту - это вовсе не шутка,
Это вам, извините, не песенку спеть.
Каждый кот - я отнюдь не лишился рассудка -
Непременно Т Р И имени должен иметь.

Имя первое - просто домашнее имя,
Например - Питер, Август, Алонзо, Финдлей...
Или Джонатан, Виктор, Билл Бейли и Джимми -
Это всё имена без особых затей.

Есть ещё имена утончённей, изысканней
Для котов-джентльменов и кошечек-дам:
Назовите Платоном или Одалискою,
Если имя приятным покажется Вам.

Но ОСОБОЕ имя - необходимее
Повседневного, то есть домашнего имени
Дать должны Вы коту и его не забыть,
Ибо кот не решится без этого имени
Ни трубой хвост задрать, ни усы распушить.
Вот примеры имён этих гордых, старинных:
Мышегрозус, Муркатор, Лапист, Когтилин,
Джеликисса, Сметанция, Бомбалерина...
С э т и м именем зверь во всем мире один!

Третье имя кота есть особая тайна,
Угадать это имя не сможет никто.
Кот его не поведает даже случайно
Никому и нигде, никогда, ни за что!
Вот сидит он в раздумии непостижимом -
Значит мыслью о мысли ваш кот поглощён:
Это мысль о разительно-невыразимом-
Вырази-поразитель-невообразимом
Изо всех уникальных и тайных имён.

Ирина Одоевцева. Анатолий Шагинян. ( 1974-1976)

Но возвращусь к более ранним временам.
Вскоре после выхода моей книжки «Замыкание времени» в Париже состоялся мой вечер. Было это в зале Парижской русской консерватории. Когда-то ее основал Рахманинов, купив для этого два соседних и соединённых между собой особняка на берегу Сены. Зал на 400 мест оказался полон. Это был явный успех в русском Париже в семидесятые годы, ведь большая часть старой эмигрантской интеллигенции уже перемёрла, но, оказывается, русская жизнь все же шла, и не так мало народу в ней участвовало.

После вечера Вейдле стал знакомить меня с пожилой, но очень молодящейся и с «памятью о красоте», дамой, носившей большой синий бант на затылке. Пока В. В. церемонно говорил что-то вроде «Позвольте представить Вам…», я догадался, кто это, и, перебив старика, произнёс:

«Я маленькая поэтесса с огромным бантом»(?)

Они оба рассмеялись, и дама сказала, «А Вы, однако, мои забытые стихи знаете? Ну, будем друзьями, Вы не ошиблись: я – Одоевцева».

После этого вечера я стал бывать у неё, и заходил к ней, хоть редко, но регулярно – почти до самого её отъезда в Питер уже в годы «перестройки».

Ирина Одоевцева была неутомимой рассказчицей, и в её увлекательнейших воспоминаниях «На берегах Невы» и «На берегах Сены» не содержится, наверное, и одной десятой всего того, что она могла просто так за чаем порассказать.

После того, как в «Р.М.» появилась моя большая статья о поэзии её первого мужа, Георгия Иванова, названная «Отчаянье я превратил в игру», Одоевцева сообщила всем, кому надо и не надо, что на вечерах памяти этого поэта «доклад о его стихах должен делать только Бетаки». Так с её лёгкой руки я совершенно случайно попал в «специалисты» по Георгию Иванову, да заодно и по Гумилёву: когда Н. Струве выпускал его в «имковской» серии «избранная поэзия», он предложил мне быть составителем этого сборника. Сборник я составил (нужно было отобрать ровно сто стихотворений), но статью писать не стал, а вместо неё поместил статью самого Гумилёва «Читатель».
Так или иначе, на приём, оказанный мне «первой эмиграцией», жаловаться не приходилось.

Были, конечно, «чинные и старинные», которых коробило от «этих странных манер», – особенно от моего хлёсткого и не очень-то сдержанного языка. Они поотворачивались от человека, который «вроде бы должен был быть из наших, ведь отца его кое-кто знал», а оказался эдакий enfant terrible.

Надо сказать, что и советская печать, если уж вдруг ненадолго с чего-то на мне сосредоточивалась, то называла меня исключительно «скандалист и интриган». Хотя уж звания «интриган» я никак не заслужил: чтобы интриговать, надо иметь особый талант, а я, если бы и захотел интриговать, так сел бы в лужу – хитрости, нужной для этого дела, у меня всегда было процентов десять от необходимого количества. А с характеристкой «скандалист» я скорее согласен, хотя вообще-то во мне не скандальность говорит, а привычка поиздеваться над всем, что не нравится и на зуб попадается…

Некоторые совсем старые эмигранты пожимали плечами и говорили, что «иного от футуристского сынка и ждать не приходится: футуристы они, знаете ли, были… ну а яблочко от яблони…»

И чтоб закончить про Одоевцеву, расскажу про ее особое чувство юмора и необидчивость. Когда она вышла замуж за очень уже старого бывшего журналиста Якова Горбова, я катанул на неё эпиграммку, которую тут же ей принёс и прочёл, предварив словами, что это мое подношение ей к свадьбе:

Она спала когда-то с Гумилёвым,
Но всё не вечно – он давно в аду.
Потом случилась случка с Ивановым,
Но дама бредит наважденьем новым
В историю войти через …..
(калитку).

Ирина Густавовна расхохоталась и сказала, что за эти строчки Гумилёв меня вызвал бы на дуэль, а вот Георгий Иванов, наверняка бы смеялся…
И сквозь смех добавила, что, кстати, Георгий Иванов терпеть не мог, когда его обзывали простонародным Ивановым.

Шагинян. Шемякинский кот и другие звери.
В 1976 году переехал в Париж мой друг Толя Шагинян – бывший тюзовец, прославившийся в Питере, как создатель «театра одного актёра». Мы с Толей познакомились и подружились ещё тогда, в конце шестидесятых, когда он сделал моноспектакль «Чужая страна», построенный на стихах американского негритянского поэта Ленгстона Хьюза. Значительная часть использованных Шагиняном стихов была в моих переводах. На афишке спектакля, которую он мне подарил когда я уезжал, он надписал «соавтору этого спектакля».

Толя был уже несколько лет как женат на француженке по имени Мишель, но жили они в Питере, так как Мишель служила в питерском французском консульстве в должности пресс-атташе. И вот они переехали в Париж. Это было для меня большой радостью, но к сожалению на их переезде в Париж терялся канал для передачи книг. Пока Шагиняны жили в Питере, я раз в два месяца через диппочту министерства иностранных дел Франции посылал на имя Мишель посылки предельно разрешённого веса: 22 килограмма.

В посылках, естественно, были книги, которые тут же раздавались друзьям и знакомым, разумеется, с соблюдением всех возможных предосторожностей.

Шагиняны, приехав в Париж, решили сразу покупать дом на деньги, доставшиеся Мишель после смерти матери, за год до того погибшей в автокатастрофе. А на время поисков они поселились у нас в большущей квартире, которую мы тогда снимали.

В это же время им кто-то подарил щениху сенбернара. Это была очаровательная зверюга, о которой Толя говорил, когда бывал недоволен её поведением: «Ума-то – во, а зубов-то ВОООО!». Верность Толиной характеристики Марфа попыталась однажды доказать тем, что сгрызла один том «Театральной энциклопедии», в котором, кстати, и была буква «Ш». «Зря старалась, – заметила Мишелька, – твоего хозяина там всё равно нету». Я же заступился за собаку и ответил Мишельке, что потому-то и сгрызла.

В Париже Толя сразу стал работать звукорежиссёром на радио «Свобода», и его актёрская биография, к сожалению, кончилась: он так и не освоил французский язык, да и никакого другого не знал, а как без этого стать актёром на Западе? Правда, один раз он всё же снялся в кино: сыграл Сталина в американском сериале «Ялта», но больше ролей по-русски так и не подвернулось…

Однажды мы с Толей, Ветой и Мишелькой ехали во Франкфурт на очередную ежегодную конференцию «Посева», где соскучившемуся по сцене Шагиняну был обещан вечер с его концертом. По дороге, уже в Германии, Мишелька очень нас насмешила, спросив, что это за огромный город, о котором она никогда не слышала, на который был уже десяток выездов с автострады.

«Где, – спросил я, – о каком городе ты говоришь?»
« А вот, на стрелке! Что это за город – «Аусганг»?
------------------------------------------------------
Как-то позвонила нам Рива Шемякина, жена Миши, и предложила взять их огромного рыжего котищу, пригрозив, что если не возьмем, они «снесут гада на сосиски».

Когда Рива привезла кота, все испугались, что шагинянская Марфа перекусит его пополам, но собака решила его усыновить, и кот действительно стал ходить за ней по пятам, как щенок. Потом я заметил у него на шее вытертость, вроде бы от ошейника, и при встрече спросил Шемякина, отчего это. В ответ Шемякин, совершенно не стесняясь, рассказал, что он держал кота на цепочке в ванной, как цепную собаку. Оказывается, кот налил на несколько рисунков, и они так воняли, что их никак нельзя было тащить на очередную выставку.

Была у этого кота по имени Рыж одна дурная привычка: он неожиданно кидался сзади на всякого не знакомого ему человека, если тот садился в одно определённое кресло, которое кот считал своим. Прыгнув на спину, он с визгом ударял человека – всегда один раз – по шее, но когтей не выпускал, совесть котью имел всё же…

Рыж прожил у нас недолго. Он имел обыкновение уходить гулять в Медонский лес, до которого от дома было шагов двести. Возвращался Рыж домой в меру ободранным и дожидался внизу, пока ему кто-нибудь из соседей откроет входную дверь, после чего взбегал на шестой этаж и орал под дверью квартиры. Как-то он ушел и не вернулся. Динке показалось, что она как-то видела его на опушке леса, среди десятка других кошек, на том месте, где всегда происходит «котья тусовка».

Вообще с животными Шемякин обращался весьма странно. Когда ему почему-либо надоедал его белый бультерьер, он загонял пса в конуру, стоявшую тут же в огромной кухне, и поворачивал её вместе с псом дыркой к стене. Пёс сначала выл, что хозяина совершенно не беспокоило, а потом засыпал.

Иногда Шемякин спускал на несчастную собаку попугая. Это был громадный ара, обычно сидевший на цепочке, – клюв его мог внушить уважение не только псу средних размеров!

Года через три Шемякин (говорили, что по «налоговым причинам») переехал в Америку, и наше общение как-то само собой оборвалось.