February 6th, 2010

РУССКАЯ ПОЭЗИЯ ЗА 30 ЛЕТ (часть вторая)

ВНЕ ПОТОКА (Юрий Левитанский)


Открытие нового поэта – всегда очень личное дело. Часто неожиданно открываешь для себя поэта,
который уже немало лет пишет и даже издается. И это "вдруг" – самое главное: чем дольше поэт
объективно существовал до того, как ты открыл его для себя, тем радостнее открытие,
и тем больше читательская вина твоя перед ним.

Вот что, примерно, я подумал, открыв вдруг для себя Юрия Левитанского только в начале 80-х годов…

Первое впечатление – странное ощущение от предельно скупого словаря. И вместе с тем – стихи вовсе
не краткие миниатюры. Противоречие? Да. Ясно, что при таком условии слова должны всё время
повторяться... Одни и те же. Да. Формально они и верно одни и те же, а на самом деле – все время
разные: на протяжении одного стихотворения, повторяясь, они всё время меняют контекст,
становятся все в новые и новые позиции – слова оказываются каждый раз под другим углом, они
играют оттенками множества неожиданных граней... Из повторяемости приходит стереоскопичность.

И почти незаметное, медленное продвиженье,
Передвиженье медленное, на семь слогов,
На семь музыкальных знаков передвиженье,
На семь изначальных звуков, на семь шагов...
И дорога в горы, где каждый виток дороги
Чуть выше, чем предыдущий ее виток,
И виток дороги – еще не итог дороги,
Но виток дороги важней, чем ее итог.

Знаю я только одного еще поэта, способного на такое – Леонида Мартынова...

Эти стихи могут быть и о дороге, и о творчестве, и о любви – тема совершенно
неважна, канва тут – дело читателя: вложи сам, какую почувствуешь.

А этот ритм, плывущий и вместе с тем спотыкающийся – в гору – поведет нас.
Он и есть главное «содержание» стихотворения.
В том то и дело, что этот ритм – не «форма». Он неслучаен.

И в другом стихотворении Левитанский сам нам говорит, что надо только
быть внимательнее и вчитаться, чтобы ничего случайно «не пролистнуть
нетерпеливою рукою»
...
Но мне и вас немного жаль, мне жаль и вас,
За то, что суетно так жили, так спешили,
Что и не знаете, чего себя лишили,
И не узнаете, и в этом вся печаль...

И в последних уже строках:

Мне тем и горек мой сегодняшний удел,
Покуда мнил себя судьей, в пророки метил,
Каких сокровищ под ногами не заметил,
Каких созвездий в небесах не разглядел...

Поэзия для Левитанского – противовес спешке века. Тут Левитанский
перекликается с Андреем Вознесенским, поэтом следующего поколения
, позднее писавшим в поэме "Оза":

Некогда, некогда, некогда,
В офисы – как в вагонетки,
Быть человеком – некогда...

Но Вознесенский сам мечется и мчится внутри этого потока летящих минут,
а Левитанский – словно бы стоит среди стремнины, упираясь, чтоб течением
не снесло. Твердо стоит. Надо оглянуться, надо вдуматься – вот единственное
противоядие торопливости ХХ века.

Безумного века, безумного мира, где всё тонет и тонет «Титаник»,
совсем недавно бывший символом сверхцивилизации:

Тонет Титаник, да полно, когда это было,ну что мне? какое мне дело?
Но засыпаю – и снова кошмаром встает предо мною все то же виденье…

Длинная строка будто бы протягивает время, и Титаник становится неприметно
символом нынешнего мира: сверхмощный, но беспомощный. Цивилизация,
оторвавшаяся от корней.

Вавилонская башня это не только некоммуникабельность. Это как в небоскрёбе,
где не построили лестниц в гордой уверенности, что все лифты не могут отказать
одновременно

А вот попытка не замедления, а убыстрения: человек поставил на окно зимой ветку
в воду. Она зазеленела. И декабрьская зелень пугает своей неуместностью...
Человек торопит природу... Некогда, некогда...

«Не руки скрещивать на груди, а голову подпереть руками».

Толь¬ко так увидишь, услышишь... Уйдя от суетливой «погони за утерянным временем»
… Эта поза – не рецепт поведения, а факт собственного существования.

Да, дело мое – это слово мое на листе,
И слово мое – это тело мое на кресте,
Свяжи мои руки, замкни мне навечно уста,
Но я ведь и сам не хочу, чтобы сняли с креста.

Нельзя ни «возвращаться на круги своя», ни войти дважды в один и тот же
поток, ни лететь с потоком, т.е. шагать в ногу с веком, как пошло твердят
прогрессивные и прочие положительные типы – ведь суть всякого мещанства –«
быть на уровне», шагать в ногу, «быть как все», «не возникать»...
Мещанство – это попытка избавиться от персональной ответственности за свои
поступки –пусть за них отвечает «среда», «коллектив», общество – в общем, другие...

Персонализм поэта в том, что он не может так. И это сильнее, чем просто нежелание
. Как в «Носорогах» Ионеско – герой не превращается в животное не в силу желания
или нежелания, он просто неспособен. Точка.
Это и есть сохранение личности, самого ценного,что у нас есть,

Что со счета не сбросится ни потом, ни сейчас,
И что с нас еще спросится, еще спросится с нас!

Силу для этого дает отсутствие прагматизма и суетной корысти.
Единственная ценность – личность и то, что иногда удается – любовь.

Мой вымысел, наважденье, фата-моргана,
О, Господи, сделай так, чтоб она вернулась,
Синичка в бездонном небе моей пустыни,
Ну что тебе стоит, Господи, сделать так!

Ответственность за каждый миг своей жизни – не перед обществом, даже не перед
отдельными личностями, но лишь перед своей совестью. Настоящее единство
с людьми – лишь у того, кто не поддается массовому психозу,
коллективности, соблазну безответственного существования в стаде:

Каждый выбирает для себя
Женщину, религию, дорогу,
Дьяволу служить или пророку –
Каждый выбирает для себя.
Каждый выбирает по себе
Щит и латы. Посох и зарплаты,
Меру окончательной расплаты
Каждый выбирает по себе.