tarzanissimo (tarzanissimo) wrote,
tarzanissimo
tarzanissimo

Category:

РУССКАЯ ПОЭЗИЯ ЗА 30 ЛЕТ ( 1956-1986) часть четвёртая.

«ДВЕ С ЛИШНИМ ВЕЧНОСТИ НАЗАД» (Бахыт Кенжеев взглядом из восьмидесятых годов)

У поэтов, молодость которых пришлась на семидесятые годы, зачастую первой книгой оказывалась книга избранных стихов. У них не выходили те тонкие сборники, которые, появляясь достаточно часто, стимулируют новые повороты, новую поэтику – ведь каждая книжка это иная грань творчества...

Бахыту Кенжееву больше повезло, чем другим его ровесникам – изредка его всё же печатали то "Юность", то "Простор"... И вот в 81 году вышла книга избранной лирике. Нет, не в Москве, а в США!

Когда стихи собраны вместе, поэт виднее...

Кенжеев – поэт одиночества.
Одиночество на фоне городского пейзажа... А чаще – не на фоне, а в диалоге с этим пейзажем:

ax город мой город прогнили твои купола
коробятся площади потом пропахли вокзалы
довольно довольно навозного злого тепла
я тоже старею и чувствую времени мало

Интонации стихов Кенжеева уводят иногда в те пропущенные времена, которые несправедливо зовутся "безвременьем", в конец девятнадцатого века, в эпоху, от которой остались романсы и вальсы, именующиеся почему-то старинными, хотя есть и романсы постарше, а так не зовутся...

Это не значит, что стихи Кенжеева похожи на Апухтина или Случевского, но женщина, отворяющая садовую калитку в белом платье, и мягкие, подобные прерафаэлитским, живописные ретроспективы Борисова-Мусатова тихо зовут в восьмидесятые годы того столетия…

...И если по совету Мандельштама искать корни поэта, искать предков его, чтобы понять, откуда он, то увидим тень Блока и четкий образ нашего старшего современника, одного из самых пронзительных поэтов, пришедших к читателям в шестидесятые, – Арсения Александровича Тарковского. Только с ним, с его подлинной старинностью, перекликаются такие стихи Кенжеева, как "Пролог", которым открывается эта красивая книга. Не бойтесь, пожалуйста, этого слова! Верните ему его первородный смысл!

Я вспоминаю давний сад,
две с лишним вечности назад,
играла музыка чужая,
и у раскрытого окна
Седая женщина одна,
Стихи с улыбкою листая



Но так непохоже на этот мир, так вроде бы несовместимо с ним другое начало в поэзии Кенжеева. Назовём его условно неоромантическим. Оно воплощено в трубном звуке, в энергичных ритмах Киплинга. Трудно перечислить русских поэтов, подхвативших эту новую тогда музыку, да так, что и выглядят, да и верно стали эти ритмы совсем русскими. И вот что важно: у каждого поэта они всё же свои, особые. Вот и у Кенжеева то же одиночество звучит в этой мелодике совсем иначе. И сентиментальное изящество старинного вальса сменилось ветровым голосом:

А ночь свистит над моим виском,
Не встретиться нам нигде,
Лежит колечко на дне морском,
В соленой морской воде.

Чаще всего у Кенжеева женщины в стихах отсутствуют. Одиночество становится совершеннее, полнее. А женщина проскальзывает всегда почти тенью, воспоминанием... Она не выходит на сцену стихотворения.

И прощанье-воспоминанье звучит тягуче и колокольно:

Город, город, отдай мою руку,
Я еще недостаточно стар,
Нас с любимой кидает друг к другу,
Так, что кости ломает удар,
Нас проносит по самой стремнине...

Вообще "жанр" мемуаров это типичный композиционный приём Кенжеева. Порой это воспоминание звучит как голос дальних предков, это воспоминание "генетическое": голос кочевых монголов звучит в стихах русского поэта:

Унеслись на запад смелые люди мои,
Унеслись сыновья, узкоглазые, молодые,
К просторам славянским, землям венгерским,
Оставили степи сухие, к озерам голубооким,
Унеслись к женщинам с бледною, белою кожей,
Русскому золоту, шведскому серебру...

Тревогой дальних путей, неведомых и неверных, духом
авантюризма и все той же интонацией романтического потока, никогда не иссякающей в русской поэзии, наполнены стихи Бахыта Кенжеева. Странно читать эти строки, в которых мир видится глазами монгола двенадцатого столетия... Этот авантюристическое нетерпение – одна из важнейших тем в творчестве Кенжеева. И мотив одиночества сливается с мотивом странствий в один образ – бродяги, рискового героя романтической баллады. Хотя баллад как таковых у Кенжеева и нет.
Его герой вечно куда-то уходит, с кем-то или с чем-то прощается... Жадность к познанию себя, через себя же – всего мира вот тот двигатель, который несет такую мечущуюся личность, – гумилевских ли капитанов, или нынешнего молодого человека. Об этом сказал Кенжеев в одном из лучших своих стихотворений :

Собираясь в гости к жизни,
Надо светлые глаза,
свитер молодости грешной
и гитару на плечо.

Но жизнь не всегда отвечает оптимизмом на оптимизм. Город – тот, что у Кенжеева единственный собеседник – этот Город вовсе не покладистый приятель, с которым можно о чем попало болтать. Нет: он требует своей темы... Он опять напоминает об одиночестве, потому что ушла...

Кто? Женщина? Или сама жизнь? Эта блоковская двойственность проходит сквозь все любовные стихи книги. В них не любовь главное, а одиночество:

На газоне золотые пятна,
а в кармане – ни гроша,
Тем то и зовет, что невозвратна,
тем и хороша...

И сразу же, в следующей строфе, жизнь приобретает конкретные черты женщины:

Плакала и пела, уходила
лепетала ни о чем…

И снова жизнь:

спящего и мертвого будила
солнечным лучом.

Только в конце стихотворения эта неназванная она обретает зримые черты, но тогда, когда уже совсем исчезла:

...ушла, тая обиду,
сквозь шеренгу фонарей,
медным колокольчиком для виду
звякнув у дверей...

Но и тут – не столько она, сколько город, реагирующий на ее действия, а ее снова нет – снова она в прошлом...

P.S. Бахыт Кенжеев один из моих любимых современных поэтов. Мне очень нравится то, что он пишет сейчас, но статью о нём в книге 80-х я оставил, как была, потому что сейчас надо было бы писать другую статью, в значительной степени о других стихах и в другую книгу...
Tags: книга о поэтах
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments